5 (2/2)
Он уходит, как и всегда, не попрощавшись, потому что на этом их разговор не заканчивается. Они продолжат его позже.
Уён растягивается на диване, пытаясь вспомнить, что там было до того, как он отключился. Волна мурашек разбегается по рукам, стоит ему снова воспроизвести в голове все те крики, стоны и мольбы. Кажется, ещё чуть-чуть, и у него волосы зашевелятся на затылке от удовольствия, которое он получает.
Встать мешает пока ещё не прекратившаяся головная боль, долго лежать мешает совесть. Хонджун наверняка ждёт его, и чем быстрее он закончит с видео, тем скорее они увидятся.
Он без аппетита уплетает стряпню Чонхо, почти не чувствуя вкуса, и садится за кропотливую работу, готовясь ещё раз пережить кайф, который не способен ему дать ни один из существующих наркотиков. Сколько очков кармы он потеряет, если по-быстрому вздрочнёт на это? Он смеётся сам над собой и держит руки на столе.
К намеченному часу он скидывает материалы себе на телефон и спешит на выход. Хонджун прямо сейчас на манеже, репетирует очередной крышесносящий номер, от которого у зрителей будет ужас в горле стоять, а у Уёна в штанах. Хонджун вряд ли понимает, что именно творит с каждым, кто на него смотрит. Для него в приоритете показать пределы собственного тела, устроить настоящее шоу, чтобы одного раза оказалось мало и люди возвращались снова и снова, желая увидеть ещё.
К сожалению, приходят не те и не за тем. К сожалению, хотят его не только как экзотическую птичку. К сожалению, пределы тела он показывает не только на манеже.
Когда Уён добирается, его пропускают внутрь без проблем. Он в списке доверенных лиц с самого начала. В какой бы части страны или мира цирк ни находился, ему уступят дорогу по одному лишь требовательному взгляду. Если раньше с этим были большие проблемы, сейчас он один из спонсоров, что открывает ему почти все двери.
Хонджун правда на манеже, на котором установлено колесо смерти. Не сразу, но циркач находится в одном из колец. С большим трудом верится, что такому маленькому существу, как он, по силам раскрутить и управлять реквизитом, предназначенном для двоих минимум. Но он справляется и в момент, когда Уён его находит, он зависает в сальто в самой высокой точке снаружи, мягко приземляется и тут же приходит в движение.
Края манежа заняты гимнастами, жонглёрами, эквилибристами — всеми теми, кому с этим колесом не хватает места в самом сердце цирка. Они не представляют для Уёна никакого интереса, он знает, что среди них есть и завистники, и рецидивисты, и обожатели, которые хотели бы выступать с воздушным гимнастом в паре, если бы только он согласился на дуэт.
Хонджун предпочитает работать в соло вовсе не потому, что гонится за популярностью. Он не хочет подставлять никого больше под ту гребёнку, от которой страдает сам. К тому же, у него большие проблемы с доверием. За столько лет в цирке он так и не смог сблизиться ни с кем из артистов.
Едва колесо останавливается, он выскакивает из него и бежит к гостю. Уён улыбается, раскрывает для него руки и только удивлённо ахает, когда циркач резко ускоряется, делает прыжок, а в следующее мгновение они оба валятся на пол, покрытый смягчённым материалом специально для репетиций. Уён любуется своим маленьким совершенством, пока оно смеётся, восседая на нём с видом победителя.
— Я так рад тебя видеть! — Глаза Хонджуна светятся, когда не затянуты поволокой наркотического опьянения. Он сейчас такой живой, такой наполненный, такой свободный. Уён приобнимает его за талию одной рукой, второй упирается в пол и поднимается, чтобы они могли отойти в сторонку и не привлекать так много внимания.
— Не можешь себе представить, насколько рад я, — шепчет он, наконец обнимая его нормально. Хонджун прижимается к нему всем телом, доверчиво тычется носом в шею. От него немного пахнет потом, он мокрый от работы, которая с этого момента считается оконченной.
Колесо больше сегодня не нужно. Его возвращают под купол, а артисты медленно выползают на арену, больше никем не занятую. Всем им хочется свернуть шеи за то, что пялятся, или выколоть глаза. Кажется, кто-то говорит про излишнюю самоуверенность и плюёт в сторону, но это не делает улыбку Хонджуна ни на йоту менее яркой.
— У меня есть кое-что для тебя, — доверительно сообщает Уён и достаёт телефон. Глаза его в этот момент мрачно сверкают. — Тебе понравится.
Хонджун хватает его за руку и тянет за собой наверх, к самым дальним рядам, по длинной лестнице.
Наверху однозначно прохладнее — чем дальше от манежа, тем более студёно. Уён снимает ветровку и накидывает своему принцу на плечи, получая в ответ благодарную яркую улыбку. В этот день Хонджун трезв и настоящ, насколько это возможно. Все эти годы наркотического трипа не могут пройти бесследно для него. В первую очередь после спасения им придётся столкнуться с ломкой, но пока они сталкиваются только с зудом и несколько резкими движениями, что в целом не такая большая проблема на данный момент.
Они устраиваются на полу в свободном пространстве между стеной и сидениями, прижимаются друг к другу и разделяют наушники. Здесь некому следить за ними, с манежа их положение не видно, да и с лестниц нужно постараться увидеть. Но Уён всё равно незаметно осматривается и только после этого включает запись.
Переживать события прошлого вечера приятно, но уже не так ярко, как в предыдущие разы. Ему искренне жаль, что Хонджуна не было с ним в тот момент, когда всё это происходило. Что он не часть этого действа. Он бы сиял там ещё ярче, чем на манеже во время выступления, когда все софиты направлены на него одного.
Уёну жаль, что не сам Хонджун исполнил приказ о смертной казни для тех троих смертников. Но пока Хонджун тот, кто подписывает эти приказы, Уён — тот, кто приводит в действие карательный механизм во имя своего принца, а потом отчитывается.
Вот и сейчас — он уже не смотрит в экран. Теперь он рассматривает лицо Хонджуна в профиль, пока тот прикрывает рот ладонью. Но Уёну видно его ликующий оскал и то, как зубы впиваются в нижнюю губу. Видно дрожь, несущуюся по пальцам. Видно, как Хонджун едва сдерживается, чтобы не накинуться на него.
Вместо этого циркач только поворачивается к нему с широко распахнутыми глазами, а они светятся и блестят, зрачки в них огромные. Он похож на маньяка, Уён без ума от него в принципе, но в такие моменты особенно.
Слишком большой соблазн вот прямо в эту секунду спрятать его под одеждой и забрать на свободу, вытащить в город и скрывать как можно дальше от всех, чтобы никто и никогда больше не посмел к нему прикоснуться не с целью поцеловать. За каждую пролитую слезу и крик боли Уён готов приговорить весь мир.
— Я бы сожрал тебя прямо сейчас, — шепчет Хонджун, и Уён смеётся, в восхищении хлопая в ладоши. Циркач тяжело дышит, крепко сжимая телефон, и утыкается своему палачу в плечо носом. Похоже, запах Уёна его успокаивает. А может, он пытается учуять остатки крови и пороха там, на его коже.
Уён жалеет, что он, вроде как, помылся перед тем, как вырубиться. Ну, или его помыли, если совсем придираться к мелочам.
— Максимально взаимно, — шепчет он в ответ и почти невинно целует Хонджуна в макушку. Ярко-малиновые, почти красные, волосы щекочут нос, он потирается о них щекой, как большой кот, который признаёт только одного человека, а остальным откусывает руки. — Это всё только для тебя, Джуни.
Хонджун выдыхает так, что становится жарко. Здесь, где они так тесно прижимаются друг к другу, несмотря на твёрдый холодный пол и такую же стену позади, он обвивает руку Уёна, зажатую между их телами, и крепко жмёт к себе. Сплетает пальцы, вонзает ногти в тыльную сторону ладони. Уён растворяется в ощущениях, наконец-то чувствуя себя прекрасно. Лучше, чем в момент расправы.
— Колесо смерти, а? — Он смотрит на своего принца не столько для того, чтобы создать видимость невинной беседы между двумя лучшими друзьями, сколько для того, чтобы лишний раз полюбоваться им. Хонджун ухмыляется.
— Символично, как по мне. Кто-то крутит, а кто-то умирает. Сансара коснётся каждого и переедет на полной скорости.
— Размажет кишки по трассе, — мечтательно вздыхает Уён. Циркач смеётся, откидывая голову. Каким же довольным он выглядит сейчас, каким расслабленным.
— К слову о кишках и трассах. — Хонджун мягко бодает его в плечо скулой, прежде чем прижаться к нему поближе и закинуть ноги на спинку кресла перед ними. — До меня дошли слухи, что Ли возвращается. Не могу сказать ничего конкретного, просто… — он потирается о плечо щекой и дует губы. — Будь осторожнее, хорошо? И береги Чонхо. Кажется, он хороший парень.
Это плохо. Это ужасно, очень некстати. Это значит, что времени больше нет, им придётся воплощать план как можно скорее, либо лепить новый буквально на коленке. Раньше Уён думал, что, если с ним что-то случится, Чонхо сможет позаботиться о Хонджуне. Но сейчас, ощущая жар его тела у себя под боком, ненавязчивый запах геля для душа, шампуня и пота, он понимает: нет. Он не готов оставлять Хонджуна никому, ни на кого, ни с кем больше.
— Я передам, — шепчет он. Хонджун мурлычет что-то в ответ и расслабляется. Он тоже хочет взять от этой недолгой встречи всё, что можно, при условии, что они не запираются в его гримёрке.
Уён ничего в эту секунду не хочет больше, чем остановить время и остаться в моменте навсегда. С Хонджуном, так доверчиво прижавшимся к нему. С цирком, который хоть и является домом пыток для него, но всё же дом. С маленькой победой, занимающей чуть больше трёх гигабайт на телефоне.
Но Хонджуну пора возвращаться на манеж, а Уёну больше нечего тут делать. Он всё равно задерживается ещё на несколько минут, чтобы полюбоваться гимнастом, карабкающимся наверх, где его ждёт трапеция.
Хонджун машет ему рукой, Уён прячет свои в карманах, пытаясь сохранить тепло чужих прикосновений под кожей. Будто, если он разожмёт болезненно стиснутые кулаки, они исчезнут в ту же секунду.
Под навесом над крыльцом цирка Уён курит одну за другой и нервно кусает губы. Информация не подтверждённая, но нельзя игнорировать даже просто слухи. Они должны подготовиться как следует. Если Ли и правда возвращается, это сильно усложняет дело. В опасности не только Чонхо.
Именно его номер Уён набирает, когда выходит под мелкий холодный дождь.
— Уже соскучился? — голос Чонхо звучит расслабленно, гласные тянутся. Он, кажется, в уютной для себя обстановке. Уён стискивает челюсти, сдерживая порывы внутри. Наружу из него выходит только непривычно серьёзное:
— Нужно поговорить. Это срочно.
Чонхо замолкает. Но что-то подсказывает Уёну, что тот понимает всё правильно. Вместо ответа в ухе пищат короткие гудки, он же не спешит убирать телефон. Скоро ему приходит адрес, совершенно незнакомый. Какой-то мотель, если верить картам. Следом — предупреждение, чтобы он не заходил внутрь, а прошёл дальше по тропинке.
Такие схемы они проворачивают постоянно. Что-то обсуждать на бандитской точке равно самостоятельно выгравировать самую слащавую эпитафию на собственном надгробии. В кафе соваться не вариант, Чонхо вполне доступно дал понять, что его это не устраивает. Заныкаться в переговорку в полицейский участке звучит неплохо, но вряд ли они выйдут оттуда без ареста.
До мотеля он доходит неожиданно быстро, всё ещё возбуждённый и, вместе с тем, успокоившийся, насколько это возможно после встречи с Хонджуном. На нём не было новых ран, только старые пожелтевшие синяки и расчёсанная до крови кожа там, где сценический костюм всё скроет.
Пока он ждёт Чонхо, пачка пустеет окончательно. Уён не помнит, когда в последний раз столько курил. Дождь уже не моросит, озеро перед ним спокойно. Вокруг тихо, ни души. Если кто-то и решит их подслушать, они сразу это заметят.
Поэтому он не напрягается, когда сзади ломается несколько веток и шуршит трава. Уён отмечает, что те редкие камеры наблюдения, развешанные по территории, разбиты или валяются, давно сбитые. За ними никто не проследит. Вряд ли здесь даже интернет ловит, ближайшие вышки остались где-то позади.
— Ли вернулся, — говорит он неохотно, тут же шмыгает, словно пытается смягчить это заявление. Сейчас бы уткнуться носом в горячую шею Хонджуна, согреться, расслабиться, но он вынужден сидеть здесь, на берегу, в какой-то непроглядной глуши. Что это за место вообще?
— Откуда знаешь?
Чонхо не выглядит потрясённым, шокированным или напуганным. Даже тон остаётся тем же, как если бы он общался с ним не о чудовище, сломавшем ему жизнь, а о погоде или буднях. Уён поворачивает голову, чтобы заглянуть ему в лицо, и отвечает, словно неохотно:
— Хонджун сказал.
— А доказательства? Или только слухи?
— Я ему верю.
— Дело не в этом.
Уён впивается взглядом в Чонхо, сжимает зубы с такой силой, что боль отдаёт куда-то в затылок. А Чонхо, знающий все его реакции, убирает руки в карманы и садится рядом.
— Мы сейчас не в том положении, чтобы беспрекословно верить всему, что нам пытаются показать или рассказать, — Чонхо действует осторожно, чтобы лишний раз не нарваться, и в то же время достаточно прямолинейно. Уён думает, как бы ему не вышло это боком. — Хонджун мог сказать под давлением всё что угодно. Но если это ловушка? Или просто чьи-то выдумки?
— Хонджун бы не стал, — Уён вовремя тормозит, напоминая себе, что Чонхо ничего против Хонджуна не имеет. Наоборот, он старается по-своему оградить его от происходящего. — Он бы не стал меня обманывать. Да и зачем ему?
— Может, его запугали? Пообещали что-то? Ты не заметил чего-то странного в его поведении?
Говорить о странностях, когда речь идёт о Хонджуне, забавно, поэтому Уён издаёт короткий беззлобный смешок и бьёт Чонхо по колену. Поводов для веселья нет, да и для печали тоже. Что там может сделать этот тупой Ли? Сунется к ним и выйдет со вскрытым брюхом. Кому от этого хуже?
— Я понял, — хмыкает Чонхо. Лицо у него задумчивое. — У нас нет зацепок. Только если предположить, откуда Хонджун мог узнать. Но это слишком размыто, нам не подходит.
— Боишься?
Чонхо наконец-то смотрит на него. Взгляд тёмный, тяжёлый, прямо как в день их встречи спустя долгое время. В нём по-прежнему горит огонь желания отомстить и покромсать всех, кто когда-либо перешёл ему дорогу, и Уёну доставляет особое наслаждение то, что он может это рассмотреть.
Каким бы хорошим Чонхо ни прикидывался, как бы ни пытался отмыться, он никогда не избавится от этого наваждения. Оно будет преследовать его всю жизнь, напоминать о себе, являться во снах и наяву.
Вместо ответа Чонхо поднимается с влажной травы. Уён следует его примеру, не без раздражения отмечая, что теперь его одежда снова мокрая.
— Если я что-нибудь узнаю или замечу — сразу сообщу. То же касается и директора цирка. Не обменивайся ни с кем номерами, не представляйся настоящим именем и лучше переедь в другую квартиру. Временно. Не используй такси, пользуйся общественным транспортом или своими машинами.
— А ты?
— Придумаю что-нибудь. Не знаю, с какой стороны ждать удара в случае чего.
— Собираешься говорить Юнхо?
— Без доказательств? Как я ему это объясню?
— Да скажи ты ему, что снова имеешь дела с бандой, а там будь что будет! Ты создаёшь себе лишние проблемы!
— Завались нахуй.
Чонхо разворачивается и уходит, полностью игнорируя обращающегося к нему Уёна. Скоро он и вовсе пропадает из поля зрения, оставляя после себя шлейф недовольства и злости. Хорошо хоть не прирезал, импульсивный непредсказуемый говнюк.
Уён решает остаться, чтобы привести мысли в порядок и немного прийти в себя. Да и возвращаться вместе лучше не стоит, даже если Чонхо и пошёл обходным путём.
Что-то ему подсказывает, что скоро Чонхо свяжется с ним сам.