5 (1/2)

Уён лениво заполняет пару десятков накладных, которые задолжал их поставщикам, не обращая внимания на сидящих в ряд провинившихся барыг. До него то и дело доносятся их всхлипы, прерывистое от страха дыхание и тяжёлые сглатывания. Изредка шуршит одежда, но в целом никто из них не решается привлекать к себе внимание.

Как бы ни был он безобиден в глазах некоторых, как бы ни славился своей лояльностью, в отличие от заменяемого им главаря, от него всё равно ждут того же, что и от Ли — жестокости, издевательств и пыток.

В какой-то степени, правильно делают. Терпение у Уёна тоже не резиновое, особенно когда члены банды повторяют одни и те же ошибки, косячат на ровном месте и бесконечно подбирают собственные сопли. В такие моменты он особенно понимает меру наказаний, устоявшуюся в их группировке.

Станешь слишком мягким — начнут наглеть. Зачем стараться, если не влетит, а если и влетит, то так, не сильно? Как комарик укусил, за ночь пройдёт. Наоборот, слишком жестоким — будут бояться и избегать своих обязанностей, либо мереть от самовыпилов. Нужна золотая середина.

Уён считает, что можно обойтись и без физического насилия, когда дела касаются обычного наказания. А вот что насчёт мести… Здесь он предпочитает не церемониться. Хреново отомстить — себя не уважать.

Он стучит ручкой по щеке, игнорируя разрывающийся телефон, и кладёт очередную бумажку в стопку. Жвачка во рту давно перестала быть сладкой, а пузырь, который он надувает, бесцветный. Так он себя и чувствует — бесформенным пожёванным куском резины.

— Да? — тут же нараспев отвечает он, когда на дисплее загорается долгожданное дурацкое прозвище. — Надеюсь, ты с хорошими новостями?

— Конечно, — хмыкают в ответ, а Уён жестом велит барыгам свалить и прикусывает костяшку указательного пальца в предвкушении. — Эти трое со мной. Тащить к тебе?

Конечно да! Он едва держится, чтобы не выкрикнуть это.

— А ты сможешь? — приходится брать себя в руки, только тяжёлое дыхание — предвкушение веселья — выдаёт с головой. — Без подозрений?

— Не сомневайся.

Уён улыбается во весь рот, больше не сдерживается, смеётся так громко и заливисто, что Чонхо на той стороне отчаянно кричит, чтобы он заткнулся. Одна за другой сыплются угрозы, которые, они оба знают, никогда не исполнятся.

— Тогда жду с большим-большим-большим нетерпением! — Уён отвечает сквозь не отпускающий его смех, чувствуя, как начинает в буквальном смысле задыхаться. Ещё немного и он перевернётся на стуле, на котором от возбуждения кружится, как дитя в канун Рождества.

— Ага, скоро буду. Не подохни там. Придурок.

Таймер начинает отсчёт. Скоро пиф-паф и красивые фейерверки. Скоро воздух станет разряженным, а Земля чуточку чище.

Пока Чонхо направляется к нему, Уён с трудом успокаивается и решает заняться подготовкой особенного мероприятия. Руки дрожат, ладони мокрые. Уён берёт всего пару минут паузы, чтобы окончательно угомониться, ведь всё должно пройти идеально. Если хотя бы одна живая душа помешает его планам, он покажет им всем, что такое настоящие мучения. В этот раз ничто не остановит, не сдержит и не ограничит его.

Он устанавливает штатив, закрепляет камеру и раскладывает по периметру несколько карманных, чтобы записать расправу с разных ракурсов. Он готов на любые заморочки и траты, только бы порадовать Хонджуна. А он непременно обрадуется, в этом Уён не сомневается.

Теперь остаётся только ждать. Уён садится на край стола и наблюдает за часами, тикает вместе с ними, как бомба. Покачивает головой на каждый счёт, вздрагивает. От него сейчас можно подпитать половину города, не иначе.

Чонхо приходит как раз вовремя. Вперёд него заходят три типа, практически ничем не отличающихся от тех барыг, из-за чего у Уёна возникает лёгкое чувство дежавю. Только вот эти сучары — с чёрными мешками на головах, связанными по локти руками и скованными ногами, чтобы не разбежались. Они смахивают на преступников, переводимых из одной камеры в другую. Интересно, чем там занимается Чонхо в свободное время, раз додумался до подобного?

— Не останешься? — Уён не пытается скрыть грусти в голосе, когда Чонхо разворачивается, чтобы уйти. Он не поворачивается, но приподнимает плечи, выражая неприязнь к такого рода вещам всем своим телом.

— Нет, спасибо. Повеселись, Уён-а. Попозже спишемся.

— Договорились.

Чонхо не любит участвовать в его игрищах и всегда старается держаться подальше от подобных разборок. И пусть Уёна расстраивает его изнеженность в подобных изысках, он ему это прощает. В их дуэте вполне хватает и одного поехавшего ублюдка.

Он по очереди сдёргивает с парней мешки, даёт им осмотреться, привыкнуть к свету. Он поехавший ублюдок, а не варвар, и хозяин из него получается гостеприимный. Сам валится на диван, раскручивая пистолет на пальце, и готовит телефон. Запись уже идёт, веселье начинается.

— Где мы? Зачем нас сюда притащили? — решается подать голос один из них, самый грозный на вид. У него разбит нос, коротко стриженная голова измазана в крови. Чонхо сегодня, похоже, не в духе. Надо будет расспросить на досуге, имеет ли причастность к этому его детектив на поводке. — И кто ты такой?

Он удивительно спокоен в отличие от своих товарищей. Те трясутся, смотрят исподлобья, скалятся, но не рыпаются. Уён видит их впервые, а вот за них не уверен. Если они имели дела с Хонджуном, то могли и о нём разнюхать или даже проследить.

— Зачем? Почему? Когда? По какой причине? Какой в этом смысл? — Уён перекладывается на живот и качает ногой, из-за чего плохо завязанные шнурки щекочут голень. — Давайте договоримся. Сегодня я задаю вопросы, а вы только отвечаете, ладушки-ладули?

— Да что за херня собачья?! — орёт тот, что в центре, и пытается наброситься на Уёна, но забывает, что он вообще-то связан по рукам и ногам. Скорее всего, всего лишь неосознанное действие, привычное поведение. Из-за его неслабого рывка остальные теряют равновесие тоже.

Выглядит это настолько нелепо, что Уён смеётся в голос. Может, ему оставить их как своих личных шутов? У них это получается явно лучше, чем быть бандитами.

— Парни, — он всхлипывает и вытирает слёзы. До него то и дело долетают ругательства, недовольства, ещё какие-то вопросы, и всего этого становится слишком много. Его никто не слушает и даже не думает воспринимать всерьёз. Становится тихо только тогда, когда самый активный валится на пол с простреленной башкой. — Завалитесь нахуй, уёбки. Вы меня бесите.

Ступор сменяется паникой. Пререкательства кончаются и начинаются крики, переходящие в визги и нечленораздельные звуки. Такая волна нравится Уёну больше. Он — художник, сейчас пишущий очередной шедевр для своей самой прекрасной музы.

Мазок за мазком, широкими, мелкими, сильными и слабыми, он создаёт ни с чем не сравнимую по красоте картину, достойную гораздо большего, чем просто висеть в Лувре. О ней должны узнать все на Земле и за её пределами.

Уён хватает себя за плечи и падает на колени, совершенно обессиленный. Он чувствует себя так неописуемо хорошо, что не видит перед собой ничего, кроме взрывающихся фейерверков и переливающихся искр. Его трясёт и кидает то в холод, то в жар. Прекрасное чувство, которым он напитывается донельзя. Больше всего ему хочется сейчас им поделиться, разделить напополам со своим маленьким, прекрасным, совершенным божеством.

Он продолжает сидеть так какое-то время, с ног до головы испачканный чужой кровью. От тех, кого привёл Чонхо, не остаётся ничего, что можно опознать. Он так хорошо повеселился, что ни один наружный орган не подлежит продаже. Да и внутренние тоже.

Уён раз за разом, как мантру, повторяет имя Хонджуна, пока, качаясь, поднимается на ноги и останавливает съёмку. В ушах стоят крики бедолаг, в агонии умоляющих его сжалиться над ними. Если бы он мог, то слушал бы их вопли вечно.

Зацикливаться на том, сколько времени продолжалась расправа, не хочется. Да и какая разница? Они тронули Хонджуна своими грязными ручищами, а теперь Уён пакует их, каждую в отдельный мешок. Если Ёсан не расцелует его после такого подгона, он перестанет верить в дружбу.

Отмывать что-то бесполезно. Эта комната оставлена специально для подобного месива, поэтому он выходит в коридор без мыслей о том, что нужно было бы навести порядок. Ёсан пишет ему, что уже ночь и что он может катиться ко всем чертям, а через минуту отвечает, что пошлёт одного из своих.

Так Уён понимает, какое сейчас время суток. Экстаз оставляет после себя приятную тяжесть, хочется немного поваляться, но лучше он займётся склейкой видео, чтобы показать своё творение Хонджуну в лучшем виде.

— От тебя несёт, как от помойки, — цыкает Чонхо и ловит его за локоть. — Ты не выйдешь в таком виде.

— О? Почему ты ещё здесь? — Уён удивлён и не скрывает этого. Он не пытается сбросить руку, уводящую его в сторону душевых, вместо этого покорно следует за Чонхо. — Юнхо не обыщется тебя?

— Не говори о нём здесь.

Ах, точно. За всеми этими разборками Уён совсем потерял бдительность. У стен есть уши — одно из главных предупреждений в их краях. В наказание он сам шлёпает себя по губам ладонью. Видами крови тут тоже никого не напугаешь, а если кто и испугается, то поделом.

— Так ты ждал меня? Какой же милашка.

— Уён, — Чонхо осторожно стягивает рюкзак с Уёновых дрожащих плеч, всем своим видом показывая, что с камерами ничего не случится, а затем тянет подол его разношенного застиранного свитера, намекая, чтобы он его снял. — Предлагаю игру. Если ты нарушаешь тишину, я не отдаю тебе подарок. А если я, то разрешаю прострелить мне колени. Ну, как?

Уён хохочет и хлопает, слишком взвинченный.

— Замечательно!

— Вот и хорошо. Раз, два, три. Игра началась.

Чонхо не выкидывает его вещи, а аккуратно складывает на низкой лавке, пока Уён пытается включить воду. Объекты перед ним расплываются, теряют формы, он не может ничего уловить или за что-нибудь зацепиться. Голова кружится, теперь его тошнит.

В следующий раз, когда он открывает глаза, не сразу понимает, где находится. В помещении темно, руки и ноги свободны, ран нет, ничего не болит, кроме всё той же головы. Мозг как будто кипит, боль опоясывающая. Он словно ангел, чей нимб вплавляется в плоть в наказание за падение.

Он подскакивает и оглядывается по сторонам, быстро соображая, что он у себя в квартире. Его рюкзак лежит на компьютерном стуле, на первый взгляд не тронутый, кожа чистая, как и волосы. Кажется, что он совсем один, но тут сбоку раздаётся шорох, и он хватает нож из-под подушки.

— Ты вырубился, так что я привёз тебя сюда. Еда в холодильнике, посуда в мойке, одежда сушится. Камеры на месте, ноутбук на зарядке, — Чонхо тараторит слишком быстро, Уён едва поспевает утрамбовывать информацию. Ему дают на это совсем немного времени, тишина затягивает. Он медленно опускает нож. — Выглядишь просто отвратительно.

Чонхо проходит через всю комнату, чтобы открыть окно и шторы, и тогда до Уёна доходит, что уже утро. Свет слепит глаза, заставляет их слезиться. Боль выстреливает в глазницы, шум в ушах перерастает в ультразвук на пару мгновений. Он начинает массировать виски, стиснув зубы.

— Сколько я был в отключке? — голос хрипит после всех тех диких звуков, что он издавал в комнате пыток, и незапланированного сна.

— Всего несколько часов. — Чонхо смещается, закрывает солнечные лучи, давая Уёну немного тени. — Как себя чувствуешь?

— Голова болит. Достань таблетки из верхнего ящика.

В ответ ему не летят язвительные замечания, чтобы он не командовал, что уже непривычно. Чонхо вновь перемещается, и почти тут же столп света снова ослепляет. Уён уже хочет приказать ему вернуться, но тот протягивает ему полупустой блистер и стакан с водой. Уён опрокидывает внутрь себя сразу несколько таблеток и запивает парой больших глотков. Горло высушено до рези, хочется прокашляться.

— Почему ты не ушёл? Я тебе что-то должен? — теперь он смотрит помощнику в глаза, а тот вскидывает брови едва заметным движением. У Чонхо мимика скудная, но увидеть маленькие изменения можно, если знать, куда смотреть, под каким углом.

— Мы разве в таких отношениях? — он кажется не то удивлённым, не то уязвлённым. — Захотел и остался.

— А Юнхо?

— На работе. Даже не заметил, что меня не было.

Ах, вот в чём, должно быть, дело.

Чонхо кладёт перед ним что-то блестящее и садится прямо на пол. Объясняет, что это тот самый подарок, о котором он говорил, когда предлагал сыграть. Они во что-то играли?

Уён рассматривает брошь со всех сторон, прикидывая, за сколько её можно продать.

— Я тоже хочу, чтобы ты уже вытащил Хонджуна, — признаётся Чонхо, не смотря на Уёна в этот момент. — Но скажи. Разве ты не задумал поймать его “папочку”?

— Твою ж мать, — посмеивается Уён и лезет через весь диван, чтобы положить брошь на тумбочку. На самое видное место, сейчас освещённое солнцем. Блики рассыпаются по стенам. Жаль даже, что это не корона. — Откуда ты всё знаешь?

— Несложно догадаться. Я просто предположил.

Между ними висит вопрос, согласится ли Чонхо помочь ему в этом, на который он не спешит отвечать. Уён и не торопит. Он и сам сомневается, что это вообще возможно — найти человека, известного лишь по слухам даже для остальных главарей.

Он в банде не первый год, а Хонджуна пытается вытащить ещё дольше, но ни разу за всё это время ему не удалось и близко подойти к разгадке, кто там держит этот проклятый цирк. Между владельцем и Уёном всегда тысяча и один подставной, куча запасных. Добраться до головы этого бесконечно длинного змея как будто нереально, но у всего есть начало, таков базовый закон вселенной. Уён верит в неё и в отдачу пистолета.

— Спасибо за помощь, Чонхо-я. И за подарок. Я свяжусь с тобой позже, когда вернусь от Хонджуна, хорошо?

— Да, без проблем. Если что-то понадобится, звони.

Уёну хочется расшутиться, что Чонхо стал мягче после того, как начал встречаться с Юнхо, но он понимает, что дело тут совсем не в детективе, о котором ни слуху, ни духу. Он всегда был таким, с самого прихода в банду. Но ему приходится заталкивать свой характер, постоянно примерять образ того, кем он не совсем является.

Чонхо всего лишь человек, а люди всегда хотят жить. Особенно в таких компаниях.