Часть 16 (1/2)
— Ëнбок-и? — Хëнджин был в таком шоке, что аж голос просел. Любимое имя он буквально прохрипел, всё ещё не веря, что тот пришёл. Сам. Как когда-то давно…
— Пустишь внутрь, или мы так и будем на пороге стоять? — Феликс окинул Хвана цепким взглядом, на мгновение задержавшись на перебинтованной аж по локоть руке. Во взгляде мелькнуло что-то, похожее на сожаление, но Джинни очень бы хотелось верить в то, что это было переживание, а не жалость.
Хотя, в свете их нынешних отношений, Хван уже ни на что не надеялся.
Нет, надеялся, конечно. Где-то очень глубоко в душе, но рациональная сторона всё же постоянно давала о себе знать отрезвляющим пинком.
Вот и сейчас он молча посторонился, пропуская в квартиру нежданного гостя, забыв как дышать, когда, проходя по узкому коридору, Ëнбок задел его полой своей безразмерной тëплой куртки. Лёгкий аромат чего-то свежего с нотками цитрусовых, так не похожий на тот, которым Феликс всегда раньше пользовался, заполнил помещение, оседая на языке противной липкой горечью.
Феликс сейчас был весь какой-то отстранëнный и вообще вёл себя, словно чужой. Хотя Хëнджин для него теперь и был чужим человеком — было даже странно, что тот пришёл…
— Раздевайся, проходи в гостиную, — Джинни засуетился, доставая тапочки, хотя Ликс столько раз был в этой квартире, что лучше самого хозяина знал, что и где лежит. Но ему срочно необходимо было отвлечься от собственных невесëлых мыслей, хоть чем-то заняв руки.
Пока Ëнбок переобувался, Хëнджин малодушно сбежал на кухню. Заполошно стучащее сердце никак не хотело успокаиваться, кислорода в лёгких категорически не хватало, отчего перед глазами плясали тëмные точки, а руки тряслись так, словно он неделю в запое был. В общем, чувствовал себя сейчас Джинни так же, как и выглядел — на двоечку с минусом.
Хван от предстоящего разговора ничего хорошего не ждал, хотя всё равно надеялся на чудо. Пессимистичная сторона натуры упорно боролась с внутренним оптимистом, но, к сожалению, перевес всё же был не в сторону второго.
Прямо под кухонным краном Хëнджин ополоснул горящее лицо ледяной водой. Помогло слабо, но, по крайней мере, перестали так явно дëргаться руки. И спустя минут пятнадцать в гостиную он зашёл уже вполне в адекватном состоянии. Внешне. Внутри же всё просто обмирало от ужаса.
Разливать чай левой рукой Джинни даже пытаться не стал — он и в нормальном состоянии умудрялся всегда косячить на ровном месте, не хватало ещё Ëнбока кипятком облить. Поэтому просто молча поставил на стол чайник и сел напротив замершего в кресле Ëнбока.
Боже, а ведь стэй были правы, когда много лет назад сравнили его с Ангелом. Даже сейчас, без макияжа, лишь с прозрачным блеском на губах и с уставшими глазами, Ли Феликс был воплощением всего самого прекрасного, что мог вообразить себе Хëнджин. На идеальное лицо парня иногда набегала лёгкая тень непонятной Хвану печали, но это, по абсолютно предвзятому мнению самого Джинни, лишь добавляло ему неземного очарования.
Он прекрасно отдавал себе отчёт, что за влюбленными очками не видит и не хочет замечать никаких чужих недостатков. Он, в принципе, и раньше их никогда не замечал, но сейчас образ любимого парня взлетел куда-то далеко за пределы божественного. Дай Хвану волю — и он воздвиг бы этому ангелу храм, усадил Ëнбока на пьедестал и проводил бы дни и ночи, поклоняясь ему. Но между тем, краем сознания, Хëнджин понимал, что его Ликси далеко не идеален, и что в нём очень много не самых приятных черт.
— О чём ты хотел поговорить? — хриплый голос Феликса разрушил вязкую тишину, заставив Хëнджина резко вздрогнуть.
Но он сам набивался на этот разговор, так что поговорить им придётся по-любому.
Судорожно вцепившись здоровой рукой в перебинтованную, Джинни гулко сглотнул и севшим от волнения голосом пробормотал:
— Я хочу извиниться, Ëнбок-и. За всё, что наговорил тебе в тот вечер. И за всё, что сделал. Я не хотел… — от нервов он так сильно сдавил повязку на руке, что по телу ударом тока прошла острая вспышка боли. Хотя это было даже к лучшему — боль хоть немного помогла сосредоточиться.
— Нет, не так. В тот момент я многое не понимал, Ликс-и, поэтому и вёл себя, как последний придурок.
Феликс в ответ издал какой-то странный звук — то ли саркастический хмык, то ли едкий смешок… Помолчал немного и вдруг растянул губы в ехидной улыбке и спросил:
— Значит, сейчас ты что-то там себе понял… И что же, если не секрет?
— Я понял, что был неправ. Неправ по отношению ко всем вам. И больше всего неправ по отношению к тебе, Ëнбок-и… Ты не представляешь, как мне жаль…
— Жаль чего? Того, что тогда оттолкнул меня? Или что ответил мне на тот глупый поцелуй? Или того, что ты своим поведением столько лет давал мне надежду, что мои чувства могут быть взаимны? — с любимых губ сейчас срывались слова, полные концентрированного яда.
Хëнджин лишь горько вздохнул: ну вот как объяснить обиженому ангелу, что его чувства всегда были взаимны? Просто он сам идиот, и понял это, лишь потеряв единственного важного в этом мире человека. Как объяснить, что сейчас Хëнджин готов на всё, чтобы вымолить у любимого парня прощение?
Но Феликс расценил затянувшееся молчание по-своему. Громко бряцнув чашкой о стол, он резко весь подобрался, словно готовился отразить удар. Котячьи лапки, которыми Джинни всегда так умилялся, сжались в кулаки до побелевших костяшек. У Хëнджина нехорошо заныло в груди, словно предчувствуя что-то…
— Так я и думал. Ты даже не понимаешь, за что извиняешься. А нужны ли мне твои извинения, Хван Хëнджин? Об этом ты даже не задумался. Ты словно эгоистичный маленький ребенок — всегда ждёшь, что, глядя на твою смазливую мордашку, люди растают и снова сделают так, как тебе надо. Хоть раз ответь честно: на кой хрен ты так упорно преследовал меня все эти дни? Скучно стало? Не хватает под боком влюблённого дурачка, который всегда тебе в рот заглядывал и с восторгом бежал к тебе по первому твоему зову?
Ликс бил словами больно. Наотмашь. Метко попадая по всем больным точкам. Но даже тут Джинни ничего не мог возразить — всё сказанное было правдой. Ведь это Ëнбок всегда с неподдельным интересом слушал любые бредни Хëнджина. Это он мог посередине ночи сорваться и приехать просто потому, что Хван по телефону пожаловался, что ему скучно. Он, а не Джинни…
— Ëнбок-и, я… — язык не слушался. То жалобное мяуканье, которое издавала его глотка, больно шарахнуло по ушам и заставило морщиться от собственного голоса. — Я понимаю, что ты расстроен и обижен, но…
— Расстроен? Да нихера! Я всегда подозревал, что именно так всё и будет, правда упорно не желал верить. Всё надеялся, придурок… — Феликс криво усмехнулся. — А по поводу обиды… — голос его, упав на пару октав, стал таким препротивнейше хриплым и низким, что Хëнджин снова поморщился. — Я не обижен, Хван. Больше нет. Я в бешенстве, — широкая счастливая улыбка, появившаяся на кукольном лице, настолько не вязалась с полным злостью голосом, что Джинни на пару секунд словил нехилый когнитивный диссонанс.
Кажется, сегодня Хëнджин услышит о себе много интересного…
— А чего ты ждал, Хван? Что я растекусь розовой лужей под твоими ногами и снова позволю втоптать себя в грязь? Так спешу огорчить тебя, ДРУГ, твоим мечтам не суждено сбыться. Я вообще не хочу иметь больше с тобой ничего общего и, если бы не этот сучий контракт, я бы уже давно свалил отсюда куда подальше.
Как же больно…
И пусть умом Джинни понимал, что Ëнбок имеет полное право всё это говорить, но сердцем… Сердце, этот глупый слабый орган, колошматилось о грудину с таким грохотом, что Хвана начало всем телом потряхивать. Он бессознательным жестом уткнулся лицом в колени, словно стараясь спрятаться от выливаемого на него яда, а пальцы здоровой руки самостоятельно вцепились в уже отросшие волосы и сжались, словно хотели выдрать их с корнями.
Дико хотелось разрыдаться в голос, или упасть к чужим ногам и побитой собакой выскуливать прощение. Хëнджин выбрал второе. Плевать на гордость — если Ëнбок его не простит, то нахрена тогда вообще жить?
Куда подевалась вся его врождённая грация и годами оттачиваемая пластичность? Джинни, словно деревянная кукла, у которой заклинило шарниры, медленно встав с кресла, обогнул разделяющий их низкий столик и, подойдя вплотную к тому, кто всегда был дороже всех, рухнул перед ним на колени и устало прикрыл веки.
Глаза Феликса широко распахнулись от неожиданности и в них на мгновение проскользнуло что-то, чему у Хëнджина не нашлось названия.
— Прости меня, Ëнбок-и… Я идиот. Даже больше… Но я люблю тебя. Люблю не как друга. Всегда любил, только, к сожалению, понял это слишком поздно… — Джинни обречëнно склонил голову, загораживаясь от мира длинной чёлкой.
Слух обострился до предела, улавливая даже малейшие изменения в дыхании любимого парня, но сам он, смиренно сложив обе руки на коленях и сгорбившись, полностью отдавал себя во власть обиженного Ангела. Пусть делает с ним что хочет…
Тихий, еле уловимый выдох опалил жаром ухо, во взлохмаченные волосы вцепилась чужая рука, и голову насильно подняли, заставляя Хëнджина сморгнуть выступившие от боли слёзы и посмотреть в лицо своего наваждения. Даже сейчас, когда на лице Ëнбока смешались злость и что-то совершено тому несвойственное, в глазах Джинни он был прекрасен.