Глава 17. Мы вместе - значит мы сила (1/2)

Конец месяца

Хёнджин стоит в прихожей перед огромным зеркалом в пол. Он не спеша рассматривает себя в отражении стекла, поправляя свою чёрную бархатную бабочку, которая слегка съехала с ворота рубашки. Пальцы подрагивают, но альфа справляется с этой задачей. Поддавшись чувству сильного волнения, он пытается сконцентрироваться на чём-то приятном, поэтому его рука машинально опускается в карман, нащупывая красную небольшую коробочку.

Он улыбается.

Она для Феликса.

За последнюю неделю омега сделал его счастливым, как никто и никогда не мог за последние пару лет. Они занимались любовью в каждом из дней, когда им не нужно было никуда ехать и что-то делать, помимо изучения тел друг друга. Это было нежно, порой страстно, но всегда искренне и с большим желанием. Казалось, в доме уже не осталось тех мест, где бы они не попробовали предаться ласкам.

Хёнджин косится на диван в гостиной, вспоминая их первый раз, потом его взгляд сосредотачивается на кухонном гарнитуре, который они опробовали совсем недавно, когда омега с утра пораньше решил испечь панкейки, а из одежды на нём был только фартук на голое тело.

Он ухмыляется, вспоминая, как Феликс долго ворчал на него за то, что несколько из панкейков успели пригореть. Тогда альфа был действительно очень голодным, но не по еде, а по омеге, поэтому вылизывал его сверху до низу, пока обоим не послышался горелый запах теста.

При мысли об этом у Хёнджина вновь поднимается настроение.

Теперь у них с Феликсом точно будет всё хорошо.

На днях они ездили к Чану и Чонину, альфы решили разрядить обстановку былыми историями, сидя у костра, а омеги слушали вполуха, потому что постоянно перешёптывались между собой. Хёнджин не уверен, но, кажется, Чонин настойчиво спрашивал у Феликса о том, как прошёл их первый раз, это было заметно по заалевшему лицу омеги, и как он старательно пытался съехать с темы, но потом Чонин увёл его куда-то в сторону, видимо обсудить подробности без лишних ушей.

Альфа не был против, это личное дело омеги, но в некоторых моментах он действительно показывал свою доминантность.

К примеру, когда они вместе выбирались на природу к морю, тогда Феликс не задумываясь одевался во всё лёгкое и открытое, так как на улице стояла жара, но Хёнджин настаивал на том, что позже будет холодно, если они захотят остаться допоздна или с ночёвкой, поэтому упирался рогами<span class="footnote" id="fn_40029107_0"></span>, пока омега не оденется потеплее, и только тогда они отправлялись в путь.

Или когда они решали сходить на пикник, и Феликс хотел приготовить несколько блюд сразу, чтобы наверняка что-то да съесть, но Хёнджин напоминал ему о благоразумии и банальном расточительстве. Омега недолго дулся, но потом всё равно говорил о том, что не зря послушал альфу, особенно тогда, когда он действительно наготовил много еды, которая просто испортилась при жаре и транспортировке.

Альфа был голосом разума в их отношениях, когда как омега, раскрывшись полностью, мог принимать странные, порой не шибко обдуманные решения, опираясь на эмоции или был под воздействием «особенного момента». Таким Феликс был настоящим: снова витающим в облаках, чересчур болтливым и эмоциональным, порой вредным или упёртым, но всё равно таким, какой он есть и Хёнджину это всё нравилось в нём.

Он чувствует лёгкий запах роз и руки на своей талии, когда Феликс подходит сзади, обнимая со спины. Омеге приходится встать на носочки, чтобы дотянуться до его плеча, опустив на него голову, чтобы посмотреть из-за его плеча в зеркало вместе с ним.

— Я уже почти собрался. Ты готов? — улыбается он.

Альфа разворачивается, берёт омегу за талию и аккуратно поднимает, кружась вместе с ним на одном месте. Феликс заливисто смеётся, улыбается ещё шире и хватается за плечи Хёнджина, крепко держась за него.

— Пусти. Мой костюм помнётся, — мягко произносит омега.

И Хёнджин опускает<span class="footnote" id="fn_40029107_1"></span>, берёт его за руку, сплетая их пальцы вместе.

— Я-то готов, а ты? Уверен, что стоит. Там ведь…

— Уверен, — коротко отвечает Феликс, не дав Хёнджину ни минуты усомниться в его решении. Там, куда они собираются, будет много незнакомых ему людей, да практически все, но омега успокаивает себя тем, что с ним будет его альфа, а значит опасаться действительно нечего.

Даже если что-то пойдёт не так — Хёнджин будет рядом с ним.

Альфа опускает взгляд, рассматривая маленькие пальчики омеги, перебирая каждый из них в своей руке. Да, он уверен, что его подарок отлично украсит одно из них. Феликс будет рад, по крайней мере, Хёнджин на это расчитывает.

— Думаю здесь чего-то не хватает, — не удержавшись произносит он.

Феликс смотрит на свои широко расставленные пальцы и краснеет.

— Все пальцы на месте, а это самое главное, — отвечает он, плавно съезжая с темы.

Омега немного (много) волнуется, кажется, понимая к чему ведёт его альфа. Он старается дышать ровно, потому что от одной мысли, что Хёнджин не шутит, а намекает вполне на серьёзные вещи, заставляет его сердце гулко стучать, вырываясь из грудной клетки.

— Я звонил Чонину только что, — как-то невзначай начинает Феликс, отвлекая альфу. — Спросил его как стоит мне себя вести, точнее как подавать себя. Подумал он снова начнёт говорить мне об этикете, воспитании или нашей, давно всем понятной, иерархии, но знаешь, что он мне ответил?

Хёнджин заинтересованно приподнимает брови.

— Что же, мой дорогой?

— Утереть им всем носы, — усмехнулся Феликс. — Да так и сказал: «Надеюсь, что ты выскажешься от лица всех омег, чтобы они поняли, кто мы такие на самом деле.»

— Феликс… — начал Хёнджин.

— Да, знаю, милый. Знаю. Ты говорил: «Не стоит привлекать к себе лишнего внимания, но если кто-то будет притеснять тебя, то ты сразу сообщаешь об этом мне, и я разбираюсь по-факту конфликта», — процитировал слова альфы омега.

— Верно, — кивнул Хёнджин.

— Но знаешь, мысль о том, чтобы вмазать нескольким альфам за их моветон, очень меня воодушевляет, — произнёс Феликс, выпрямившись и слегка приподняв подбородок вверх.

Улыбка Хёнджина выглядит фальшивой. Она должна была выдавать полное спокойствие, но на самом деле, она вышла натянутой, как тонкая леска, где на конце крючка висит он и его омега, а главный рыбак — это мероприятие, на котором они появятся через каких-то пару часов.

— ₩ ♡ ₩ —

Серебристый внедорожник выезжает на проезжую часть, за рулём Хёнджин, который сконцентрировано ведёт машину, смотря на дорогу и мельком на навигационный маршрут. Из приоткрытого окна доносится прохладный и свежий ветерок, а Феликс, довольно расслабленный, настраивает музыку, притопывая правой ногой.

«Мне бы твоё спокойствие», — думает про себя Хёнджин, проезжая ещё один поворот.

Альфа старается перестать контролировать всё и всех, особенно то, что никак не подвластно его действиям. Он не сможет проследить за мыслями людей, за их разговорами или взглядами, ему остаётся только взять управление над своими эмоциями, чтобы не вспылить, создав потенциально опасную обстановку для него и его омеги.

Он поворачивается к Феликсу, опустив руку ему на колено.

— Как себя чувствуешь?

— Вполне хорошо. Можно даже сказать, что в лёгком предвкушении, — хмыкнул омега.

— Ещё не поздно вернуться домой. Мне не стоило так рисковать тобой. Знаешь, мне действительно совестно сейчас. Если сегодня что-то пойдёт не так, это будет полностью моя вина, — произносит Хёнджин с явным напряжением в голосе.

— Не бери на себя так много. Я сам согласился, а ты лишь предоставил мне выбор, и я его сделал, Хёнджин, — отвечает Феликс, положив свою ладонь поверх руки альфы. Он сжимает, даёт понять, что всё в порядке — что он в порядке.

И Хёнджину тоже следовало бы быть в норме. Но он не находит себе место, прекрасно зная, какое место занимает в этой иерархии подвидов. Альфа понимает, что если заявится вместе со своим омегой на это мероприятие, то тем самым, он спровоцирует конфликт интересов. То место предназначено только для альф, как и любые другие светские собрания, где в роли обслуги выступают омеги.

Он не может не переживать за состояние Феликса, за его реакцию при виде всего, что там будет происходить. Хёнджин и сам не до конца понимает, какая программа запланированна на этот вечер. Он лишь знает, по словам дяди, что должна пройти какая-то выставка, которую возглавляет господин Ли Сонбёль.

Тема: интрига вечера.

Хёнджин уже весь на этой интриге извёлся, что усесться на водительском кресле не может. Он постоянно отслеживает километры, которые им осталось проехать и поглядывает на омегу, который наслаждается музыкой в салоне и кажется, вообще, не напрягается.

—

Они входят в вестибюль и их встречает официант с подносом шампанского в руке. Хёнджин не может понять чем от него пахнет. Но альфа уверен, что перед ним омега, которого, по всей видимости, принудили выпить блокаторы или нацепить на себя пластырь, чтобы скрыть его истинный природный запах.

Это было самое настоящее унижение.

Парень милый, опрятный, но, когда Феликс берёт бокал с алкоголем в свою руку, он на него странно косится, принюхиваясь. О да, Феликс пах как надо. Яркий омега с ярким запахом цветущих роз. Сегодня на нём был абсолютно белый костюм тройка, который как белая ворона, выделялся на фоне остальных: тёмных и сдержанных нарядов. Официант резко приподнял брови, когда понял, кто перед ним, но постеснялся уточнить или побоялся.

Тут уже никто не узнает правды.

Это мероприятие было такое же фальшивое, как и люди на нём. Они нацепили маски, прикрываясь своим «важным» статусом, позволяя себе делать совсем аморальные вещи.

— Спасибо, — благодарит Феликс, кивая, что в глазах официанта выглядит ещё страннее. Наверное он не привык слышать благодарности в свой адрес, а только указания или упрёки.

Хёнджин отказывается пить. Ему нужно сохранять ясность ума, если он хочет просчитать все потенциальные ситуации, которые могут произойти с ним или с Феликсом на сегодняшнем вечере. Альфа ловит косые взгляды окружающих, когда берёт омегу за руку и проходит вместе с ним в центр огромного зала, где стоят столики, некоторые из них ещё остались свободными.

Кто-то шепчется за их спинами, видимо не до конца понимая, кого под руку ведёт альфа.

Вместе с Феликсом они осматриваются по сторонам, стараясь не акцентировать своё внимание на других гостях, а только на архитектуре самого помещения.

Потолки уходили вверх на немыслимую высоту, будто отрывая помещение от земли. Высокие своды были искусно расписаны: золото и охра вырисовывали сцены, сначала кажущиеся абстрактно-историческими — фигуры в лавровых венках, торжественные и величественные. Только спустя мгновение Феликс уловил нечто тревожное в этих изображениях: одни тела были сильны, почти божественны, другие — изящны, хрупки, склонены в покорных позах. Что-то в этом резало взгляд. Он и Хёнджин переглянулись — пока молча.

Панно — потемневшие от времени, но всё ещё торжественные — излучали тусклую славу прошлых эпох.

Вдоль стен, между колонн с ионическими капителями, тянулись ряды скульптур. Камень был гладким, почти телесным, и отражал мягкий свет тяжёлых люстр, свисающих с потолков на кованых цепях. Феликс провёл взглядом по одной из фигур — альфа, в позе полубога, возносил руку, а у его ног лежал омега — безликий, с опущенной головой, будто вырезанный из тени. И тут Феликса пробрала дрожь — он понял, что видит не просто историческую сцену, а вылепленное утверждение власти.

— Это… — начал он, но не договорил.

Хёнджин шёл рядом, с каменным лицом. Но Феликс знал — он тоже понял.

Это была не просто выставка. Это была демонстрация идеологии, замаскированная под искусство. «История альф и омег», — прочитал Феликс на одной из табличек. Скульптуры, инсталляции, цитаты из старых кодексов, будто вырезанные из манифестов — всё подавалось как культурное достояние. Но в этом «наследии» не было света. Это была галерея власти и подчинения. Система, увековеченная в мраморе.

Хёнджин остановился у очередной скульптурной группы. Его тело напряглось — чуть-чуть, почти незаметно. Двое: альфа и омега. Один — с поднятым мечом, другой — на коленях, обнажённый, с цепью на шее. Подпись: «Естественный порядок».

— Всё это, — сказал Хёнджин, едва слышно, — называют искусством. А по сути — это изощрённая пропаганда.

Феликс кивнул, взгляд поднялся к куполу. Где-то высоко, там, где обычно бывает распятие или свет, висел герб, по всей видимости, дома господина Ли, который восхвалял эту систему.

— Они хотят, чтобы мы восхищались этим, — пробормотал он, — как будто в этом есть красота. Как будто страдание можно вылепить так, чтобы оно стало нормой.

Они шли дальше, каждый шаг отдавался тяжестью. Где-то в зале раздались аплодисменты — значит, началась презентация. Голоса звучали уверенно, привычно: про традиции, про «естественный баланс», про гордость.

Феликс не спешил идти туда. Слишком многое уже стало ясно.

Он знал, чем заканчиваются такие вечера.

Альфа взял его за руку, крепко сжимая, и мягко посмотрев на него, зашагал дальше, туда где толпа сгущалась, туда, где был освещён прожекторами подиум. Гости смеялись, кивали, обсуждали скульптуры с одобрением, словно речь шла о новом театральном сезоне или коллекции дизайнерской одежды. Хёнджин почувствовал в воздухе скопившийся терпкий, почти горький, запах, который дал ему понять, что в большинстве их окружения были альфы.

Он почувствовал себя неловко, будто нищим на буржуазном застолье. Оглянувшись по сторонам, альфа видел упитанных, надменных, одетых в серые строгие костюмы мужчин. Их лица сияли в улыбках и восхищение, у кого-то была гордость. Кто-то хвалил технику исполнения скульптур, внимательно вглядываясь в неё, кто-то за смелость идеи.

Один мужчина, с сединой на висках и тяжёлым взглядом, произнёс громко: «Посмотрите, какое великолепие. Идеальная картина мира. Это ведь больше, чем искусство. Это наш смысл. Это возвращение к истокам».

Феликс скользнул взглядом по лицам тех, кто аплодировал словам этого человека. В них не было ни сомнения, ни отвращения. Ни малейшей тени сопротивления — только удовольствие. Никто не раздумывал над правильностью слов, все соглашались. Они одобряли всё это.

— Удивительно, — сказал кто-то из толпы, в голосе незнакомца была мягкость, чуть певучесть. — Мне кажется, в этом есть нечто… умиротворяющее. Всё так как должно быть. Всё на своих местах.

Все стояли перед скульптурой, где омега лежал, свернувшись, в позе абсолютной покорности. Над ним возвышался альфа с факелом, он освещал путь, словно единственный ведущий на правильный путь человек. Подпись на камне гласила: «Прозрение». Хёнджин сдержанно отвёл взгляд, смотря на Феликса. Он не сказал ни слова, но омега знал: ему тоже было не по себе.

Это был не просто фасад — это была идеология, которая пустила корни глубоко, настолько, что стала эстетикой. Наслаждение подчинением. Восхищение структурой, в которой одна часть человечества склонена перед другой — и всё это подано под соусом «естественности».

На сцену поднялся куратор. Высокий, в чёрном костюме, с серебряной застёжкой у горла — Господин Ли Сонбёль.

— Дорогие друзья, — начал он с мягкой, расставленной интонацией, — мы собрались здесь, чтобы отдать должное не просто истории. Мы отдаем честь природе вещей. То, что вы видите вокруг, — не символизм. Это реальность, в которой мы не должны сомневаться. Признание, что сила — это красота, порядок — это основа, а иерархия — это гармония, — путь к светлому будущему.

Аплодисменты были бурными, радостными — искренними.

Ноги Феликса подкосились, он стоял как в тумане. Чувство как между ним и этим залом вырастает невидимая стена непонимания накрывает его. Он знал, что не должен здесь быть в качестве гостя. На его место явно указывали другие омеги в роли прислуги данного торжества.

Ни он, ни Хёнджин, не должны были здесь быть.

Но омега сам этого захотел.

— Они не видят в этом боли и унижения, — прошептал он, — только форму традиции. Только очарование.

Хёнджин застыл, смотря на сцену, слушая всё, что говорят.

— Потому что для них это не боль. Для них — это отражение их реальности, в которой они живут ни одно поколение.

Омега сжал кулаки. В груди разрасталось жгучее чувство агрессии, ненависти и отвращения — всё сразу. Его руки никогда не поднимутся, чтобы аплодировать этому. Ни сейчас, ни потом — никогда.

Это не был вечер искусства.

Это была долгая ночь откровений.

— ₩ ♡ ₩ —

Когда представление началось, некий спектакль, в котором у каждого была своя заготовленная роль, обслуживающий персонал принёс каждому гостю по стулу. Феликс взглянул на омегу, совсем юного, а уже потухшего, слишком бледного и забитого, его сердце сжалось от обиды на весь этот чёртов мир. На все эти традиции, законы, мораль. Ему хотелось закричать о том, как все кругом слепы и бездушны, но он знал, что его никто не услышит, кроме Хёнджина.

Альфа держался рядом, никуда не уходил и тщательно наблюдал за обстановкой вокруг. Он казался стабильным, понимающим, но при всём этом таким ранимым. Омега замечал, что каждый раз, когда на подиуме показывали откровенную сцену насилия над омегами, его кадык нервно подрагивал, желваки на челюсти напрягались, а его тело сжималось, как будто в него тыкали иголками. Хёнджин казался слишком чувствительным, но был мужественнее всех тех, кто собрался в этом зале.

Тихий шёпот доносился за спиной Феликса, кажется кто-то уже понял к какому классу он принадлежит.

— Это омега. Я чувствую его слащавый аромат, — кто-то сказал.

— Быть того не может. Точно? Разве он не должен быть среди прислуги. Кажется он пришёл с тем высоким альфой, — отвечал тихим шёпотом другой.

Феликс звучно кашлянул, будто у него запершило в горле, но разговоры продолжились.

— Если это действительно так, значит он один из эскортниц, обслуживает этого альфу. Чем он думал, когда брал его с собой. Наверняка этому омеге заплатили большие деньги, чтобы он смотрел на то, как его подвид унижают прилюдно.

Сзади послышался смешок.

— Почему я не додумался привести свою шлюху на это представление. Думаю, что тогда он бы менее ерепенился, строя из себя что-то значимое, и заткнул наконец-то свой рот, когда я его трахаю.

Феликс не выдержал, он хотел обернуться, но рука Хёнджина тут же опустилась на его бедро, останавливая. По глазам альфы было понятно, что сейчас не время, хотя когда оно должно наступить — это «подходящее время».

— Мне нужно выйти в туалет, — тихонько произнёс он.

— Хорошо, — отвечает Хёнджин, привстав.

— Нет. Я пойду один. Наслаждайся, — холодно ответил Феликс.

Только, когда он вышел из зала, направляясь в сторону уборных помещений, омега понял какую дурость сморозил в конце. Как он мог, вообще, такое сказать: «Наслаждайся», — прекрасно зная, что Хёнджин не разделяет этого, также как и он сам. Просто в один миг вся его накопившаяся раздражительность вышла наружу. Он слышал этих альф за спиной, их отношение к омегам, а потом Хёнджин, который всем видом уверенно показал, что пойдёт с ним, будто не дав даже сделать выбор ему самому.

Будто омега не может быть самостоятельным.

Феликс знает, что повёл себя грубо, и он сожалеет, очень. Знает, что Хёнджин ставит его в исключение из правил и сам же сталкивается с последствиями своих решений. И омега так благодарен ему за это. Но сейчас он очень подавлен.