Глава 17. Мы вместе - значит мы сила (2/2)

—

Когда Феликс выходит из кабинки, чтобы помыть руки, он сталкивается с омегой, у которого глаза испуганно бегали, озираясь по сторонам. Молодой парень, на вид лет семнадцати, быстро захлопывает дверь за собой, прислоняясь к ней спиной.

— Что происходит? — спрашивает Феликс, смотря на парня. На его фартуке было огромное пятно от красного вина, а на губах размазанная помада такого же оттенка. Он смотрит на Феликса с опаской, но быстро спрашивает.

— Вы омега?

Феликс кивает, не понимая абсолютно ничего.

В дверь начинают сильно стучать, выкручивая ручку.

— Туда нельзя. Не ходите туда. Там зло, — тараторит парень. Его голос сбивается, у него явная отдышка и потный лоб, а лицо бледное, находящееся в полном ужасе. — Я не открою, — добавляет он.

— Всё в порядке. Я пришёл со своим альфой. Он в зале, — отвечает Феликс, подходя ближе к парню.

— Нет! Нельзя! — выкрикивает он.

Дверь уже начинает ходить ходуном, кто-то пытается выломать её с другой стороны. Феликс старается сохранять спокойствие, но по его телу бегут мурашки с каждым хлопком.

— Маленькая сука, открывай дверь! — тяжёлый грубый голос звучит за дверью. — Я тебя всё равно достану, шваль. Никогда не смей отказывать, когда дают, безмозглая тварь.

Парень срывается на плачь, закрывая глаза от страха. Его тело всё трясётся, ноги не держут, пытаясь устоять на месте. Феликс глазами ищет хоть что-то, чем можно подпереть дверь и находит длинную швабру.

— Отойди! — рявкает он на парня, быстро вставляя палку под ручку, припирая дверь.

Другой омега отскакивает, падая на пол, плача.

— Кто там с тобой, а? Защитника себе нашёл. Так я и на него управу найду, — басит голос.

— Так не говорят с омегой, неандерталец недоделанный! — восклицает Феликс.

— Ещё одна шавка голос подала. Иди сюда, шкура продажная. Я научу тебя, как правильно разговаривать с альфами.

— Пошёл ты! — отвечает омега, и тогда швабра издаёт отчётливый хруст, а дверь срывается с петель, распахиваясь.

—

Представление подходит к концу, а Феликс ещё не показывался ему на глаза. Хёнджин начинает нервничать, всё же делая два больших глотка шампанского. Возможно его гиперопека опять вышла из-под контроля, и он волнуется зря. Сейчас омега выйдет, скажет что долго пудрил носик, посмеётся, а потом они уедут домой, забыв про это мероприятие раз и навсегда.

Альфа отсчитывает пять секунд, понимая, что омега на него опять обидится, если он не сдержится, включив свой контроль и не дав ему самому решать и действовать, высматривает путь до уборной и направляется к ней.

— Хёнджин, дорогой мой мальчик. Как тебе представление? — спрашивает кто-то, хлопая его по плечу.

Хёнджин оборачивается, узнав в незнакомце виновника этого торжества. Господин Ли Сонбёля — давний друг его дяди. Высокий худой мужчина, с вытянутым и высохшим лицом. Пожалуй, единственный из присутствующих здесь, кто не похож на зажравшегося человека, но не стоит судить книгу по обложке, внутри она может оказаться абсолютно бессмысленной и никчёмной.

— Понравилось? — уточняет Сонбёль.

— Как-то мало энтузиазма, не находите. Слишком много традиционного, — отвечает Хёджин, озираясь по сторонам, выглядывая своего омегу.

Господин Сонбёль принимается звонко хохотать, держась за свой живот.

— Как что скажешь, Хёнджинни. Ты с детства был таким выдумщиком. Всё тебе не так, да не эдак, — хлопает ещё раз по плечу старший альфа. — Дело у меня к тебе одно есть. Вот и позвал я тебя на это мероприятие.

— Давайте мы его чуть позже обсудим. Мне сейчас нужно отойти, — отвечает Хёнджин, скидывая с себя руку господина Сонбёля.

— Что может быть важнее бизнеса, сынок, — усмехается альфа. — Тем более, когда речь пойдёт о твоём собственном. Я хочу вложиться. Слышал у тебя сейчас небольшие трудности. Что скажешь?

Хёнджин отнекивается, скрючивает лицо так, будто ему подвели к лицу вонючий носок. Где-то в конце зала слышится громкий визг, один из официантов выбегает, кажется из уборной, и начинает звать на помощь. Он подрывается с места, быстрым шагом направляясь туда. Сердце начинает колотиться, как бешенное, ладони потеют, а что, если что-то случилось с Феликсом.

Альфа никогда себе этого не простит.

—

Когда Хёнджин подходит к дверям в уборную, ему приходится расталкивать гостей по сторонам, чтобы протиснуться между ними. Он слышит как из толпы кто-то начинает сеять панику, громко кричав, но альфа не может разобраться хоть одно конкретное слово, ему было не до этого.

— Феликс?! Ты где, родной? — зовёт Хёнджин.

Он прорывается через толпу зевак, замечая одну из открытых дверей нараспашку.

— Хёнджин! — слышится обеспокоенный голос.

Альфа входит внутрь уборной и первое, что он видит, своего растерянного омегу. Его волосы слегка взлохмачены, на глазах слёзы, а на щеке небольшое красное пятно. Но потом его взгляд начинает оценивать всю обстановку целиком, и Хёнджин замечает сильно побитого мужчину, лежавшего на полу. На его лице множество ссадин, кровавых подтёков и царапин, как от когтей бешенного зверя, и только сейчас он видит в руках Феликса обломок швабры с острым концом.

— Феликс, это ты сделал? — осторожно спрашивает Хёнджин, резко закрывая двери за собой, чтобы никто этого больше не увидел.

— Я… Я… — заикается омега, стоя на дрожащих ногах. — Я не хотел так… сильно. Я не понял, как это произошло. Он просто полез ко мне, а тот парень-официант он убежал и я… я.

— Официант? — переспросил альфа. — Я не встречал никого по пути.

— Он был вместе со мной. Он запер дверь, а этот, — Феликс указывает на мужчину в бессознательном состояние. — Выломал её и накинулся на меня.

Омега отбрасывает швару в сторону, касаясь своей саднящей щеки.

— Я защищался, — тихим шёпотом говорит он, всё ещё пребывая в шоке.

— Я верю, дорогой. Верю. Но сейчас нам нужно бежать. Ты понимаешь это. Нужно собраться. Ты как? Можешь?

Хёнджин подходит ближе, обнимает Феликса за плечи, целуя в щёку.

— Мы уедем очень далеко. Очень. Мы не вернёмся больше в дом моих родителей.

Омега не может собраться с мыслями, смотрит только на мужчину и на свои руки в каплях крови. Потом чувствует, как ладони альфы, касаются его щеки, поворачивая лицом к себе.

— Феликс, смотри только на меня. Всё хорошо. Ты ни в чём не виноват. Ты защищался. Но нам всё равно нужно бежать. Прошу тебя, дорогой. Помоги мне. Давай уйдём отсюда.

Феликс запоздало кивает, когда Хёнджин, уже взяв за руку, быстрее выводит его из помещения. Перед его глазами натянута пелена из слёз и страха. Кажется, он создал очень много проблем Хёнджину, помимо того, что они уже и так имеют. Ему становится до боли стыдно за себя такого, но в тоже время он чувствует странное облегчение.

Он действовал быстро, не думая. У него лишь был острый инстинкт защитить самого себя, не дать себя в обиду. Когда тот омега-официант от страха убежал за дверь, крича о помощи, Феликс остался один на один с тем, чего всегда так сильно боялся. Альфа был в ярости. Его глаза были наполнены злостью алого оттенка, а руки сильными, когда он ударил его по лицу. Тогда Феликс почувствовал себя точно также — озлобленно.

Этот альфа напомнил ему всех тех, кто позволял себе оскорблять его, не считая себя неправым. Кто позволял замахиваться, бить и унижать. Перед глазами мелькали картины сегодняшнего вечера, этот культ насилия над омегами, и Феликс не сдержался. Он был так преисполнен этой злобой, что сделал то, что большинство омег не могли. Он не считает себя героем, он не борец за справедливость, он омега, который больше никогда и никому не позволит унижать себя каким-либо образом.

—

Хёнджин старается быстрее вывести Феликса из толпы к выходу. Начинается какая-то какофония из голос, кто-то возмущается, кто-то кричит, кто-то смеётся. Ведущий объявляет следующее представление, и на подиум выходят несколько разодетых омег, Феликс поворачивает голову, смотрит на них, вспоминая день аукциона, и его начинает тошнить.

Какой-то незнакомец резко хватает его за локоть, дёргая на себя.

— Почему ты ещё не на сцене, омега? Где твой номер? — кричит он.

Хёнджин отталкивает его одной рукой, злобно рыча.

— Не трогай его. Мы уходим отсюда.

У Феликса начинает кружиться голова, ему не хватает воздуха, перед глазами всё плывёт, и он хочет поскорее оказаться на свежем воздухе, как можно дальше от этого места и ещё дальше от таких людей. В ушах стоит гул из коротких выкриков ведущего: «сто тысяч вон, двести тысяч вон, пятьсот тысяч вон», — омега невольно вспоминает свою цифру, но, когда Хёнджин крепче сжимает его ладонь, выводя на улицу, весь этот ужас исчезает.

— Хочу уехать отсюда. Далеко. Где нет всего этого, — первое, что произносит Феликс, вдохнув полной грудью свежий вечерний воздух.

— Знаю, малыш, — отвечает Хёнджин.

Он двигается быстро, ищет ключи, заводит машину и помогает омеге сесть на переднее сидение, пока их не спохватились.

— Ты как?

— Получше. Куда мы поедем? — спрашивает Феликс.

— Можем сразу в аэропорт. Я куплю ближайшие билеты до Австралии, Чан и Чонин уже улетели, — отвечает Хёнджин, набирая скорость под сто восемьдесят.

— Австралию? Уже улетели? — переспрашивает омега. — Как? Когда? Почему ты мне ничего не сказал, Хёнджин, — его голос слышится слегка раздражённым, всё ещё подрагивающим и не стабильным. Друг тоже ничего ему не сказал видимо хотел сделать сюрприз.

— Прости, я хотел всё сделать красиво. После мероприятия я бы всё тебе рассказал, правда.

Машина набирает скорость, а стрелка на спидометре доходит до отметки двести. Они мчатся по ночной трассе, где фонари работают с перебоем, а вокруг ни души. Феликс чувствует, что его вновь подташнивает от быстрой езды, и он прикрывает рот ладонью.

— Тебе плохо? Тошнит?

— Хёнджин, тормози сейчас же, — голосит омега.

Альфа выезжает на обочину и останавливает машину, они оказываются около скалистого склона, а где-то вдали слышен шум морских волн — значит они уже пересекли черту города. Так быстро.

И только сейчас, когда они остановились, Феликс выдыхает, приходя в себя. Он вдыхает лёгкий морской бриз, обнимает себя руками и стоит неподвижно, смотря куда-то вдаль темноты. Неприятный позыв в горле отступил, а в голове стало чуточку яснее. Омега чувствует, как руки альфы обнимают его со спины, прижимая к себе.

Феликс заплакал.

— Прости, я виноват. Не нужно мне было тебя туда везти, — бормочет Хёнджин над ухом.

Феликс начинает рыдать ещё сильнее, а руки Хёнджина обнимают ещё крепче. Спустя некоторое время, когда омега старается успокоиться, затихая, он отвечает.

— Нет, ты не виноват. Не бери на себя ответственность за общество, в котором мы родились. Мне сейчас больно, но это пройдёт. Всегда проходит. Только оставайся рядом со мной.

— Всегда, — отвечает Хёнджин.

— Я не хочу бороться со всем миром. Мы ведь можем построить свою реальность, как сделали твои родители, да? Где есть уважение и любовь. Где есть мы друг у друга.

— Конечно, Феликс. Мы это сможем. Вместе, — подтверждает альфа.

Руки Хёнджина тёплые, укрывают от холодного ветра, и Феликс слышит, как быстро бьётся его сердце, а потом, с каждой секундой, оно утихает, становясь ровным.

— Феликс, я люблю тебя.

— И я люблю тебя, Хёнджин.

Поцелуй выходит слегка мокрым, потому что на щеках Феликса до сих пор остались невысохшие слёзы, но он такой нужный прямо сейчас. Он наполнен сильными чувствами: любовью, страхом, верой, — и Феликс готов раствориться в нём. Когда Хёнджин останавливается, прерывая их поцелуй, чтобы сказать: «у меня кое-что есть для тебя», — то Феликс фокусирует своё внимание только на нём.

Альфа хлопает по своим карманам, будто что-то проверяя в них, а потом достаёт маленькую коробочку, которую еле видно в темноте.

— Хёнджин, что там? — спрашивает Феликс, прищуриваясь.

— Я не умею говорить красивых речей. И, кажется, сейчас не самое подходящее время и место, — начинает он. — Но, Феликс, давай поженимся? По-настоящему. Чтобы создать полноценную семью. Я вот уже домик присмотрел в Австралии, там огромная территория, сад и ферма, — тараторит альфа.

Феликс приподнимает брови, удивляясь.

— Ферма? — переспрашивает он.

— Ну, если не хочешь ферму, без неё можно как-то. Можно даже без сада, если захочешь. И даже…

Феликс прыскает со смеху. Какая ферма, ему впервые делают предложение руки и сердца. Он смотрит на Хёнджина, который держит в руках ещё даже не раскрытую коробочку, и ему становится ещё смешнее от неловкости момента или потому что его эмоциональный диапазон сейчас расшатан на максимум.

Он берёт коробочку из рук альфы, открывает её, смотря на золотое широкое колечко, и улыбается.

— Хочу, Хёнджин. И ферму, и сад, и замуж хочу за тебя, по-настоящему.

Хёнджин облегчённо выдыхает.

Его руки дрожат, когда он надевает на безымянный палец омеги фамильное кольцо его папы, который отдал ему со словами: «Оно найдёт своего хозяина». Тогда Хёнджин не предал этому значения, но сейчас, смотря на Феликса, он чувствует только безграничное счастье и покой.

— Тогда поехали домой, — тихо говорит он. — В наш дом.

Феликс кивает.

Его всё ещё потряхивает, но уже не из-за страха — от чего-то нового, большого, настоящего. От ощущения, что теперь он не один, что рядом есть кто-то, кто будет держать его за руку, несмотря ни на что. Рядом с ним Хёнджин. И ему не придётся притворяться кем-то другим, чтобы быть любимым, не придётся защищаться, потому что его не обидят, не придётся ограничивать себя, потому что Хёнджин его понимает.

Он его человек.

И с ним ему легко и свободно.

—

Свобода, что она значит для тебя?

Для омеги Феликса, свобода приобрела иное значение. Раньше он полагал, что свобода всегда означает что-то большее, чем она есть на самом деле, что за ней просто-напростно не угнаться, как что-то несбыточное. Но сегодня, смотря в глаза своему любимому человеку, он может сказать что свобода — значит быть по-настоящему любимым.

Быть услышанным, быть понятым, быть собой, находясь с тем кого любишь всей душой.

Была ли у него такая возможность?

До встречи с Хёнджином, он и не предполагал что такое может быть. Но сейчас, задышав полной грудью и расправив свои плечи, он ощущает ту самую свободу, находясь с ним. Его не ограничивают, не подавляют, а только заботяться, доверяя.

Был ли у него выбор? Да.

Он мог закрыться, не подпустить, обороняться и сопротивляться. Но с Хёнджином хотелось иначе. Не сразу, но через некоторое время, когда альфа показал себя настоящего, омега смог открыться в ответ.

Ведь главное — это не свобода, а искренность.

Не страшно потерять свободу, но страшнее всего потерять себя настоящего.