Глава 12. Забота (1/2)
Течка Феликса длилась на протяжении четырёх дней, что короче, чем у большинства молодых омег, но его этот факт, пожалуй, даже устраивал. Не нужно было терпеть целый семидневный, а порой и десятидневный цикл, и ему это нравилось. В подростковом возрасте омега ходил проверяться к врачу, но тот лишь разводил, от незнания, руками, убеждая, что и такое может быть, особенно при недоборе веса или при неблагополучных условиях жизни. Стресс. Нехватка витаминов. И прочее.
Феликс своим внешним видом не походил на зажиточного человека, но и не страдал никогда от этого.
Однако Хёнджин был не менее удивлён такому факту, как малое количество дней в полном цикле у Феликса, но и не мог настаивать на очередных проверках и тому подобном. Всё что его беспокоило на самом деле — это благополучие своего омеги.
Он сопровождал Феликса на каждом этапе цикла: предтечка, начало, пик, спад и восстановление, — уделяя внимание всему. Всегда был рядом, если омеге оказывалось что-то нужно или же просто, чтобы ему не было так одиноко, как если бы он справлялся со всем абсолютно один.
Большинство времени они прятались от мира в тишине домашнего уюта и кинозала, бесстыдно объедаясь странными сочетаниями продуктов, которые почему-то нравились Феликсу и от которых, кажется, чуть ли не воротило Хёнджина.
В свой список самых необычных вкусов альфа мог добавить следующее: кимчи с мороженым — серьёзно? Но стоило ему лишь увидеть, как Феликс аппетитно причмокивая, медленно накручивал острую, пахнущую перцем и чесноком капусту на вилку, а потом опускал её в банку с мятным мороженым, ловко подцепляя немного сладкой массы… Он невольно замирал, скривившись.
Омега ел с таким увлечением, будто не вкусы новые сочетал, а наслаждение пытался растянуть.
Хёнджин до сих пор помнит, как капля мятного мороженого скатывалась по пальцам Феликса, и он лениво слизывал её, прежде чем улыбнуться, заметив его взгляд.
«Хочешь?» — спрашивал омега, протягивая банку.
Альфа только отрицательно качал головой, боясь, что его желудок не выдержит таких эксперементов, ведь он не омега в течку.
Ещё одним изыском в меню Феликса оказался сушёный кальмар с нутеллой, то ещё извращение, но отказываться было глупо — не когда омега с таким довольным лицом, будто попробовал что-то нереально вкусное, протягивал рыбную палочку, смазанную сладостью. Она пахла морем и шоколадом — и чем-то ещё, кажется, получасовым сидением на унитазе.
Пил Феликс, к счастью, только воду или обычные напитки по типу чая или какао. Но иногда, особенно, когда он прижимался к Хёнджину плечом, лёжа вместе с ним и легонько щекоча прядью своих волос его шею, то тянулся и шептал ему почти на ушко, так жалостливо и просяще:
«А давай сделаем напиток из красной фасоли с молоком, м?»
Хёнджин недовольно качал головой.
«У тебя потом живот скрутит», — отвечал он, отбиваясь от причуд омеги фактами.
Феликс слушался.
Но каждый раз вздыхал — и вздыхал так, будто речь шла не о его физическом состоянии, а о какой-нибудь несбыточной мечте. И Хёнджину приходилось отворачиваться, чтобы не выдать свою милую улыбку.
Приятная забота, лёгкие касания и нежные тягучие поцелуи, — всё что сейчас мог дать Хёнджин. Он думал, что этого будет мало, но Феликсу всегда было достаточно даже его тёплого взгляда в свою сторону. Омега не был избалован вниманием и лаской, поэтому каждое такое проявление заботы от Хёнджина, сопровождалось трепетом в сердце и мурашками по коже.
Хёнджин умел ухаживать и хорошо заботиться, так что Феликсу даже не приходилось его о чём-то просить. Альфа понимал его с полуслова и предугадывал все хотелки, не считая специфичных вкусов в еде.
Для альфы дни цикла омеги различались почти интуитивно — он чувствовал разницу, даже если сам Феликс её не замечал.
Первый день начинался с апатии.
Будто мир вокруг терял все краски, а омега — интерес ко всему. Ни раздражения, ни печали — только вялая отрешённость, как затишье перед бурей.
Свет пробивался сквозь шторы в кинозале, ложась полосками на лицо, но Феликс даже не сощурился от его лучей. Он просто лежал, уставившись в одну точку на потолке. Не потому что о чём-то задумался, а потому что не было сил ни думать, ни чувствовать. Ни боли, ни голода, ни желания. Пустота.
Омега слышал тихие шаги, и когда Хёнджин вошёл, он даже не шелохнулся. Просто смотрел на него с нечитаемым выражением на лице, и альфа кажется всё понял. Он не болтал лишнего и не лез с дотошными вопросами, а сразу подошёл, тихонько положив свою руку на его запястье — осторожно, почти невесомо. Без слов.
От Хёнджина исходило тепло. Он просто сел рядом, не нарушая тишины. И в этом молчании было больше поддержки, чем в тысяче слов.
Днём он двигался бесшумно, словно в храме, и старался не нарушать покоя омеги. Хёнджин съездил в ближайший магазин и купил аромалампу с эфирными маслами, зная как Феликса успокаивают приятные запахи. Он добавил пару капель лаванды, по совету продавца, и оставил лампу на тумбе в кинозале.
Комната медленно заполнялась лёгким ароматом, почти незаметным, но приятными.
Альфа сменил одеяла в кинозале на свежие, а Феликсу помог переодеться в мягкую и чистую пижаму, так аккуратно, как будто омега был хрупким фарфором. Хёнджин сделал прохладный компресс, когда Феликс пожаловался на жар в теле и принёс тыквенный суп-пюре, чтобы омега мог им подкрепиться.
— Поешь, пожалуйста, хотя бы чуть-чуть, — попросил он, ставя перед омегой тарелку. Его голос был нежным, без давления, только просьба — как надежда.
Феликс вяло кивнул. Один глоток. Потом ещё несколько. Не ради вкуса. А ради Хёнджина, в благодарность заботе о нём. Он не может даже сказать «спасибо». Слова тяжёлым грузом упали на самое дно апатии, но Феликс надеется, что его в этом поймут.
Вечером, когда омега был уже на грани сна и клевал носом, он прошептал тихо:
— Прости, что я такой.
В этот момент пальцы Хёнджина медленно перебирали его волосы, и альфа ответил также тихо:
— Ты просто уставший. Всё в порядке. Я здесь, чтобы ты не был один. Тебе не за что извиняться.
От этих слов стало легче и Феликс закрыл глаза, погружаясь в сон. Впервые за день он почувствовал хоть что-то приятное и уснул под мягкие поглаживания Хёнджина, под его спокойное дыхание и нежность. Альфа был рядом. И в этой тишине омеге не было одиноко, он чувствовал себя в безопасности.
Второй день, назовём его — пик, стал самым тяжёлым для омеги.
Он проснулся разбитым, с чувством ломоты во всём теле и мутной головой. Жаловался на тяжесть внизу живота, на подступающую тошноту, говорил сипло, скомкано, будто каждое слово давалось через усилие или же ему вовсе не хотелось начинать разговор.
Хёнджин проснулся раньше. Осторожно, почти на цыпочках, убирался в кинозале, где они обычно засыпали под фильмы, и приоткрывал окна, чтобы проветрить комнату и дать воздуху стечь с тяжёлого, пропитанного феромонами пространства. Самого Феликса он аккуратно переносил в свою спальню.
Там, среди мягких подушек и одеял, запах розового перца был особенно насыщенным — это всегда давало телу омеги расслабиться и снова заснуть.
Он заботился о том, чтобы живот Феликса всегда оставался в тепле, клал грелку, поправлял плед, чтобы омега не замёрз. На прикроватной тумбочке уже ждал лёгкий бульон и чай с мёдом. Хёнджин кормил с ложки, если руки Феликса дрожали, и омега не мог самостоятельно покушать. Обтирал его лицо влажным, немного прохладным полотенцем — нежно, без намёка на сексуальность — это была простая забота и тепло, которое он мог ему дать.
Хёнджин делал лёгкий массаж головы, пальцев рук и затёкших ступней, почти убаюкивающими движениями, которые вводили в некий транс. Иногда Феликс засыпал прямо во время массирования, а иногда хватался за его руку, будто боялся потеряться.
— Ты справляешься, — шептал Хёнджин. — Я рядом.
Когда температура от новой волны подскакивала, он менял компресс. Помогал переодеться в сухую футболку, вытирал пот со лба и включал что-то тихое — мультфильмы, подкасты или ASMR-ролики, которые больше всего нравились Феликсу.
К вечеру омега становился более ранимым, его накрывали эмоции, с которыми он не мог справиться, поэтому ему приходилось высвобождать их естественным путём — через слёзы. Не от боли — нет, а от ощущения, что он слишком много требует, слишком слабый, слишком нуждающийся в ком-то человек.
— Ты не обязан быть здесь, — выдыхал Феликс в плечо альфы. — Я всё понимаю…
— Я хочу быть здесь, — без промедления отвечал Хёнджин, сжимая его ладонь. — Ты достоин заботы. Каждый раз — всегда.
Перед сном Хёнджин набирал тёплую ванну с пеной и ставил пару свечей по краям, что были выбраны и куплены, ещё тогда на рынке, Феликсом. Ему было неловко, но оставлять омегу в таком состоянии он не мог. Подставив табурет возле ванны, альфа покорно сидел рядом, будто охранял самое дорогое что у него есть.
Хёнджин старался не засматриваться на хрупкие плечи Феликса, на его ровную, но всё ещё худую спину и мягкую кожу, к которой он мог прикоснуться. Альфа аккуратно обмакивал губку в воде и проводил ей по телу омеги, смывая всё что накопилось на его теле за день. Феликс в этот момент молча сидел, наслаждаясь процессом, и обхватывал колени руками, смотря на водную гладь.
После Хёнджин быстрее обтирал Феликса полотенцем и надевал на него мягкую одежду, чтобы не смущать ни себя ни его и отводил обратно в кинозал. Он ставил кружку сладкого какао рядом с омегой — почти обыденно, но с тёплой улыбкой на губах и на некоторое время оставался рядом с ним, пока тот не заснёт.
Где-то посреди ночи он шептал ему утешительные слова и брал за руку, пока Феликса не начинало клонить в сон, и омега мог его слышать.
— Этот день подошёл к концу. Ты справился, — говорил альфа. — Завтра ты проснёшься, и я снова буду рядом, чтобы помочь тебе.
Они не говорили больше ни слова. И в этой тишине было не меньше заботы, чем в любом прикосновении.
Проверкой на прочность оказался день третий, который Хёнджин прозвал днём раздражения.
Утро Феликса началось с головной боли. Она была не резкой, скорее тянущей, давящей, такой, от которой веки будто наливались свинцом и тяжелели. Солнечный свет, выглядывающий из-за штор, казался не просто ярким — он бил в глаза, как прожектор, раздражая сильнее. А когда Хёнджин пытался открыть упаковку с чем-то шуршащим, что должно было помочь справиться с симптомами омеги, Феликс не выдержал и заворчал.
— Я ничего не хочу, — он отмахнулся от кружки с чаем, которую подали ему.
Он чувствовал, как дёргается нерв на его виске от напряжения. Как ему хочется, чтобы все звуки вокруг прекратились, замолчав. Чтобы его оставили в покое, но в тоже время ему не хотелось справляться со всем без Хёнджина. От этого состояния он бесился ещё сильнее.
К обеду всё накалившееся раздражение вырвалось колкими словами.
— Ты не обязан так волноваться за меня! — воскликнул Феликс, даже не глядя на Хёнджина. Он смотрел куда-то в пустоту, опустив взгляд. — Я взрослый человек. Справлюсь как-нибудь!
На секунду наступила та самая долгожданная тишина, но она уже не радовала омегу, а ещё больше заставляла напрячься.
Хёнджин не ушёл. Не пытался что-то говорить или оправдываться. Он просто оставался рядом, но повернулся боком, положив свою ладонь недалеко от руки омеги. Не пытался дотронуться. Просто был.
Феликс вздохнул, чувствуя спокойствие, тепло и поддержку.
И тогда, когда злость отступила — как нахлынувшая волна, смывая всё на своём пути — на её месте осталась только накопленная усталость. Он закрыл лицо руками, ощущая стыд. Тело мелко задрожало.
— Извини, — тихий всхлип. — Я не должен был так с тобой разговаривать. Сам не знаю, что со мной сейчас происходит… Раньше было как-то иначе. И всегда по-разному.
Альфа ничего не сказал, он протянул свою руку и приобнял Феликса за талию, но не крепко, он не пытался притянуть к себе, оставляя выбор за омегой.
И Феликс сделал свой выбор, прижимаясь ближе и уткнувшись лбом в грудь Хёнджина, позволив себе проплакаться.
Вечером они лежали, смотря какую-то незамысловатую комедию.
Альфа достал что-то из кармана и протянул это омеге.
— Мои счастливые носки. Они всегда помогали мне справиться с тяжёлыми днями, — сказал Хёнджин, отдав ярко-жёлтые носки с рисунком ламы в солнезащитных очках.
Феликс не сдержался и по-доброму посмеялся, сквозь всю усталость, головную боль и ломоту в теле — но это был первый его смех за долгое время и первый за день.
— Ты странный, — хрипло пробормотал он.
— Ты тоже, — мягко улыбнулся альфа. — В этом мы похожи.
Позже, когда Феликс опустил голову на плечо Хёнджина, его мысли были заполнены лишь тем, как сегодня он отреагировал на заботу альфы. Понимая, что Хёнджин не держит на него зла, ему всё равно было стыдно за своё поведение.