2. Виварий (2/2)

— Да, конечно. Так вот, мисс Джонс. Вы вскрываете конверты. Фотографии — в одну стопку. Письма с угрозами — в другую. Просьбы о деньгах — в третью. Все остальное — в свободный мешок, и в мусорный бак. И, да. Не читайте их слишком внимательно. От этого люди глупеют.

Она сделала шаг ко мне, сокращая дистанцию так, что я почувствовала запах крахмала от её фартука и мятных леденцов.

— Слушайте меня внимательно, девочка. Я не знаю, какую сказку вы скормили мистеру Альфреду, и мне плевать, что о вас думает хозяин. Но я достаточно пожила на свете, чтобы видеть людей насквозь.

Я сглотнула, чувствуя, как воротник тренча стал слишком тесным.

— Не понимаю, о чем вы…

— Всё вы понимаете, мисс Джонс, — Дот тонко улыбнулась, и эта улыбка была страшнее гримасы Джона, — Вы здесь — временно. Пока вы полезны и не мешаетесь под ногами. К Джулиану не приближаться. К личным вещам Синтии — тем более. Сидите здесь, в своей пыли, и делайте вид, что вы существуете. А если я замечу хотя бы одну пропавшую мелочь или услышу хотя бы одну жалобу… вы вылетите отсюда быстрее, чем успеете вспомнить свое настоящее имя.

Экономка вышла, громко захлопнув дверь. А я осталась одна в окружении миллионов чужих надежд и признаний.

Я опустилась на низкий табурет и вскрыла первый мешок. Посыпались письма. Розовые конверты, разрисованные сердечками; грубая оберточная бумага; телеграммы. Весь мир кричал одному человеку о своей любви и ненависти.

Часы тянулись медленно. Мои пальцы почернели от чернил и газетной краски. Я вскрывала, сортировала, выбрасывала. «Джон, я люблю тебя». И похожим почерком — «Джон, я убью тебя». Послание «Джон, у брата был рак. Твои песни исцелили его» соседствовало с «Джон, ты уничтожил мою жизнь! Будь проклят».

К середине дня я почувствовала, что задыхаюсь. Пыль забивала легкие, а чужие эмоции давили на психику не хуже допроса в полиции. Я потянулась за очередным конвертом — он выглядел серым, невзрачным, без обратного адреса. Но марка была немецкой. «Бундеспочта».

Пальцы онемели. Я медленно вскрыла конверт. Внутри не было письма. Только вырезка из гамбургской газеты двухнедельной давности. Статья о пропавшей девушке, Кристине Беккер, которую подозревали в краже документов и незаконном пересечении границы. Я вскрикнула и выронила листок. Он упал на гору писем, утонув в море чужих слов. Кто-то прислал это сюда. Кто-то среди миллионов фанатов знал. Или…

Я посмотрела на закрытую дверь. Мне показалось, что в замочную скважину кто-то смотрит. Тишина чердака вдруг стала живой, дышащей. Я не одна в этом доме. Я пыльная моль под микроскопом, бабочка за стеклом. И Дот была лишь первым ассистентом в этой вивисекции моей души.

Бежать! Нужно всего лишь дойти до двери и выйти за ворота. Но куда? В Армию Спасения, где меня ищет полиция из-за украденного билета? На улицу, где первый же констебль спросит документы? Здесь, в этом безумном доме, за забором и охраной, меня не найдут. Это самое безопасное и самое опасное место на земле одновременно».

Овсянка с ядом

Любое утро в Кенвуде не приносило облегчения. И это не стало исключением. Свет, заливавший столовую через огромные окна, казался слишком ярким, обнажая каждую пылинку в воздухе и каждую трещину в моей наспех склеенной легенде. Синтия сидела напротив меня, кутаясь в шелковый халат, словно ей было зябко в разгар июля. Она помешивала чай с таким видом, будто надеялась найти на дне чашки ответы на вопросы, которые боялась задать вслух.

— Знаете, Полин, — тихо начала она, не поднимая глаз, — Вэйбридж — довольное тесный мир. А Лондон — еще теснее, если речь идет о друзьях нашей семьи.

Я замерла с ложкой овсянки в руке. Желудок сжался в тугой узел.

— О чем вы, миссис Леннон?

— Вчера звонила подруга… — Син замялась, бросив быстрый взгляд на дверь, за которой слышался шум шагов, — Она видела вчера Альфреда в Сохо. С девушкой, слишком юной. Совсем ребенок, так подруга сказала.

— Извините, я все равно не понимаю, к чему вы клоните.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Настоящей Полин Джонс действительно было восемнадцать, и выглядела та соответственно. Я старше, и это заметно любому, кто присмотрится внимательнее. Но это еще полбеды. Старый пройдоха Альф обманывал меня с первой нашей встречи. Он сумел захомутать «настоящую». Я, дура наивная, решила, что Полин заходила в Тоби Джаг единожды, ведь Экстетер от Лондона находится в трех часах езды на поезде. Да, они могли перекинуться парой фраз. Альфи, что трезвый что подвыпивший, очарует кого угодно. Он всю жизнь работал в сфере обслуживания. Обаять человека для него — раз плюнуть. Чего уж говорить о молоденьких фанатках «Битлз»?

— Альфред… — я лихорадочно искала выход, — он часто встречает разных людей. Возможно, это была его племянница? Или просто знакомая?

— В университетской форме? — Синтия решилась-таки взглянуть мне в глаза. В её взоре я не видела злости, только мучительное смятение. — Вчера… Подруга видела их в вчера в час пик. А где тогда, простите, были вы, Полин? Боже! Я вообще не понимаю, зачем об этом спрашиваю. Это всё как-то…очень странно, не находите?

В этот момент стеклянная дверь распахнулась, и в столовую ввалился Джон. На нем были те же мятые штаны, что и вчера, волосы торчали во все стороны. Выглядел как человек, который не спал, но при этом обладал пугающей энергией.

— О, великий синклит за завтраком! — провозгласил он, плюхаясь на стул рядом со мной. — О чем скорбим? Овсянка недостаточно «овсяная» или карма недостаточно чистая?

— Джон, мы просто беседуем… — попыталась вставить Синтия.

— Беседы — это для мертвецов, — Джон схватил тост и с хрустом вонзил в него зубы. — Живые люди кричат, лгут. Полли, ты сегодня удивительно бледная. Прямо как героиня готического романа. «Тайна поместья Кенвуд: Девушка, Которая Потеряла Свои Часы». Или свои годы?

Он повернулся ко мне, стекла его очков сверкнули.

— Знаешь, дорогая, возраст — это вообще галлюцинация. Сегодня тебе семнадцать, завтра — сто девять. Особенно когда пьешь чай с моим папашей. Альфи — это такая черная дыра, которая искажает пространство и время. С ним любая студентка превращается в старуху-процентщицу, а любая ложь — в псалом.

— Джон, это не смешно, — голос Син дрогнул. — Я просто пытаюсь понять…

— Понимать — это худшее, что можно делать в этом доме, любовь моя, — Джон резко перебил её, и его голос стал холодным и острым, как бритва. — Если мы начнем всё понимать, стены рухнут. Полли здесь, потому что она — часть декораций. Она разгребает письма от психов, которые хотят отрезать мне ухо и прислать его в коробочке. Разве не всё равно, сколько ей лет, если она хорошо вскрывает конверты?

Он снова повернулся ко мне, в упор разглядывая мои задрожавшие руки.

— Кстати, Полин, ты не находила среди почты письмо от Иисуса? Он обещал написать. Сказал, что у него возникли проблемы с иммиграционной службой на небесах. Видимо, у него тоже не совпадали даты в документах.

Я заставила себя выдавить подобие смеха.

— Нет, мистер Леннон. Пока только письма от тех, кто считает себя его наместниками.

— Вот видишь, Син?! — Джон торжествующе вскинул руки. — Она профессионал! Она не задает вопросов, она просто фильтрует безумие.

Битл встал, прихватив еще один тост.

— Пойду в студию. Там у рояля расстроилась струна «ля». Она звучит так, будто кто-то плачет под полом. Очень вдохновляет. Полли, не задерживайся. Письма сами себя не сожгут.

Джон вышел, оставив за собой шлейф издевки и невысказанной угрозы. Синтия молчала, нервно теребя край скатерти. Она знала, что муж прервал ее специально. Син знала, что я лгу. Но в этом доме воля Джона была законом, только он официально разрешал мне лгать.

— Приятного аппетита, Полин, — тихо сказала мисс Леннон, вставая из-за стола. Голос звучал так, будто она прощалась с кем-то, кто уже умер. А я осталась одна перед тарелкой остывшей овсянки. Моя ложь больше не являлась моим секретом. Она стала частью игры Джона, и от этого становилось в сто раз страшнее.