2. Виварий (1/2)

Стеклянный замок на холме

Ворота Кенвуда закрылись за нами с тяжелым, окончательным лязгом. Этот звук отозвался у меня в животе. Так захлопывается ловушка, в которой вместо стальных зубьев мягкий белый ворс ковров и запах дорогих индийских благовоний.

— Пришли, Полли! Добро пожаловать в зверинец, — Альфред по-хозяйски хлопнул по капоту такси и подмигнул мне. Его развязность — эта напускная уверенность старого моряка — здесь, перед огромным белым особняком, выглядела жалко. Здесь Альф не был отцом, он был незваным гостем, который привел с собой еще более странного гостя.

Особняк в Вэйбридже возвышался надо мной как памятник успеху, что наступил слишком быстро. Белые стены, множество окон, за которыми, казалось, никто не живет, а лишь прячутся тени. В моей голове, где-то в темных закоулках памяти о ФРГ, дома были из серого камня, прочные и понятные. Кенвуд же казался декорацией к фильму, которую забудут разобрать после съемок.

В холл въелся запах пачули и пыли. В углу нелепо застыли рыцарские доспехи, а на стенах повисли золотые диски, в которых я видела свое искаженное, испуганное лицо.

— Син! Джон! Гляньте, кого я нашел! — крикнул Альфред, и его голос утонул в мягких стенах.

Сначала появилась хозяйка. Миссис Леннон спускалась по лестнице медленно, в её облике было что-то отчаянно «правильное» для этого безумного места. Светлые волосы, домашнее платье, бриджи. Синтия выглядела как жена, которая пытается сохранить порядок в эпицентре торнадо. Она посмотрела на меня, и в её глазах я прочитала не подозрение, а глубокую, бесконечную усталость.

— Альфред… Мы же просили предупреждать, — тихо проговорила она, без тени ворчания. Потом перевела взор на меня. — Здравствуйте. Вы… тоже из группы поддержки?

— Это Полин. Полин Джонс, — Альфред подтолкнул меня вперед. — Студентка. Умница. Красавица. Оказалась в затруднительном положении. Я подумал, что в таком большом доме всегда найдется место для заблудшей души?

Я едва заметно кивнула, боясь, что, если заговорю, мой голос выдаст всё сразу: и фальшивое имя, и паспорт, которого нет, и грузовой корабль, на котором я бежала из Гамбурга.

— Место для заблудших душ? — раздался резкий, гнусавый голос сверху. Я подняла голову. На верхней площадке лестницы стоял ОН САМЫЙ. В этих своих нелепых круглых очках и желтой рубашке казался подростком, который случайно захватил власть над миром. Джон Леннон смотрел на меня сверху вниз, и у меня возникло жуткое ощущение, что он рассматривает мои кости под кожей.

— Папаша, ты притащил к нам еще одну «загадку»? — Битл начал медленно спускаться. — У нас уже полный дом «загадок»! Один рисует на стенах, другой ест только сырые овощи, а третий утверждает, что он реинкарнация Наполеона.

Он подошел ко мне вплотную. От него пахло табаком и каким-то сладким, дурманящим сиропом. Обошел меня по кругу, как покупатель обходит лошадь на ярмарке.

— Полин Джонс. Имя как из учебника английского для начальных классов, — прошептал мне прямо в ухо. — Ты настоящая, Полин? Или просто сон, который приснился моему отцу после лишней пинты «Гиннесса»?

Я сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони.

— Я просто ищу работу, мистер Леннон.

Тот замер передо мной. Глаза его за стеклами очков сузились.

— В тебе есть что-то знакомое. Этот поворот головы… Знаешь, в Гамбурге была одна кофейня, там работала девушка. Она никогда не улыбалась. Мы называли её «Принцесса Руин». Ты на неё не похожа, но от тебя веет тем же холодом. Как будто ты видела, как горит твой дом, и тебе понравилось зрелище.

Мое сердце пропустило удар. Он был слишком близко к правде. Он играл со мной, как кот с мышью, даже не зная, что я — та самая мышь.

— Ну же, Син, — Джон вдруг обернулся к жене, и его тон резко сменился на безразличный. — Давай оставим ее? Пусть разбирает почту на чердаке. Там скопилось столько ненависти и любви от фанатов, что хватит на три мировых войны. Если она не сойдет с ума через неделю — значит, она нам подходит.

Он похлопал Альфреда по плечу, даже не глядя ему в глаза, и скрылся в глубине дома, напевая что-то невнятное.

Альф торжествующе посмотрел на меня. А я стояла в этом роскошном холле и понимала: я не нашла убежище. Я просто сменила одну тюрьму на другую. И в этой тюрьме надзиратель был гением, который обожал ломать вещи, чтобы посмотреть, что у них внутри.

Ад за стеклом

Когда за Дот захлопнулась дверь моей комнаты, я первым делом сделала то, что сделала бы любая крыса, вырвавшаяся из капкана: я бросилась к кровати. Боже, что это была кровать! Огромная, с накрахмаленными простынями, которые пахли лавандой и чем-то неуловимо дорогим — тем самым запахом «старых денег», который невозможно имитировать. После месяцев сна на обрывках газет в порту и на жестких койках ночлежек, эта мягкость казалась почти оскорбительной.

Я легла поверх покрывала, не снимая ботинок. Эйфория накрыла горячей волной. Я сделала это! Я внутри. За этими стенами — полиция, холодный ветер с Темзы и пустота. А здесь — тепло, тишина и безопасность. Я — Полин Джонс. У меня есть имя. У меня есть легенда. Завтрак, который мне принесут утром. Но эйфория длилась недолго. А потом дом начал «говорить».

Кенвуд не был тихим. Он дышал. Сквозь толстые стены просачивались звуки, от которых волосы на затылке начинали шевелиться. Где-то наверху, в студии Джона, взвыл «Меллотрон» — звук был похож на крик раненого слона, замедленный в десять раз. Потом послышался глухой ритм барабанов, который то ускорялся, то обрывался на полуслове.

Я встала и подошла к зеркалу. В неверном свете ночника мое лицо выглядело чужим.

— Полин, — прошептала я. Имя ударилось о стекло и вернулось ко мне фальшивой монетой.

Я решила осмотреть свою «крепость». Комната выглядела красивой, но странной. На комоде стояла индийская статуэтка многорукого божества с застывшей, пугающей улыбкой. На стене висела картина — какой-то сюрреалистичный натюрморт, где фрукты истекали кровью. Это не был уютный дом английского джентльмена. Это был алтарь, воздвигнутый в честь чьего-то безумного воображения.

Я подошла к окну и отдернула тяжелую штору. Внизу, в саду, залитом лунным светом, увидела фигуру. Это был Джон. Он стоял один посреди идеально подстриженного газона. На нем была длинная белая рубашка, похожая на саван. Не шелохнувшись, просто смотрел вверх, на мои окна. Его очки блеснули, поймав блик луны. Мне показалось, что он знает, что я смотрю. Он медленно поднял руку и указал пальцем прямо на меня, а потом сделал жест, будто перерезает себе горло. И оскалился. Я отшатнулась от окна, сердце бешено заколотилось в груди.

В коридоре послышались шаги. Тихие, крадущиеся. Кто-то остановился прямо за дверью. Я замерла, боясь даже дышать. Прошла минута, другая. Щелчка замка не последовало, но я почувствовала, как под дверь просачивается тонкая струйка сладковатого дыма. Марихуана. А потом раздался шепот Альфреда, но звучал он иначе — без привычного задора, надтреснуто и жалко:

«Ты совершила ошибку, Полли. Мы оба совершили ошибку. Он не человек. Он — зеркало. И ты не захочешь увидеть то, что он тебе покажет»

Шаги удалились.

Я опустилась на пол, прижавшись спиной к двери. Моя «безопасная гавань» внезапно превратилась в клетку с тигром. Я поняла, что в этом доме нет правил. Здесь нет «студенток» и «официантов». Здесь есть только Джон, который играет в Бога, и мы все — его маленькие, испуганные фигурки. Вспомнила слова Альфа в кафе: «Он любит всё, что кажется не тем, чем является». Ужас сдавил мне грудь. Если Джон поймет, что я аферистка, он не просто меня выставит. Он сделает мою ложь частью своего кошмара.

Ночью я так и не заснула. Сидела на полу, сжимая в руке украденную пуговицу, и слушала, как где-то в недрах дома Джон Леннон снова и снова проигрывает одну и ту же минорную ноту на рояле. Это был звук захлопывающейся крышки гроба.

Чистилище под крышей

Чердак Кенвуда стал моим персональным чистилищем. Если внизу жизнь бурлила, наполненная звоном гитарных струн, смехом и запахом дорогой еды, то здесь, под самой крышей, время замирало, покрываясь слоем серой, едкой пыли. Дот, экономка, вела меня вверх по узкой лестнице. Её шаги были тяжелыми, размеренными, как удары молота по наковальне. Она не оборачивалась, но я чувствовала затылком —холодную, непроницаемую стену неприязни.

— Здесь ваше рабочее место, — сказала она, распахивая низкую дверь.

В нос ударил запах старой бумаги, клея и чего-то застоявшегося. Весь чердак был завален мешками. Огромные, пузатые холщовые мешки с логотипом почтовой службы, набитые до отказа. На каждом — одна и та же метка, как клеймо: «Дж. Леннону, Кенвуд, Вэйбридж».

— Ваша задача проста, мисс… как вас там? — Дот наконец повернулась ко мне. Её глаза были как два осколка кремня — серые, острые и абсолютно лишенные сочувствия.

— Полин. Полин Джонс.