1. Подельники (1/2)

Имя напрокат

Весна 1967-го в Лондоне должна была предшествовать «Лету любви», но в Ист-Энде весна пахла гнилыми овощами и несбывшимися надеждами. В этих переулках не было цветов в волосах, только сырость и тяжелая тень Доклендса, где ржавые краны склонялись над Темзой, как скелеты доисторических птиц.

Я жила в ночлежке Армии Спасения. Моя кровать, если ее можно было так назвать, стояла в углу общего зала, пропахшего хлоркой и отчаянием. Каждое утро я просыпалась под звуки кашля стариков и проповеди сестер, которые обещали спасение, но никак не могли найти выход из этого бетонного лабиринта.

«Кристина, милая, не забудь забрать свою порцию», — сказала сестра Агнес, проходя мимо. Она была добра, но её доброта казалась такой же давящей, как низкий потолок ночлежки. «Кристина». Даже это имя, что я взяла напрокат у старой книги, звучало как насмешка. Я не могла найти работу без документов. Я не могла остаться, не привлекая внимания полиции. «Бобби» — так их здесь называли. Наверное, из-за касок.

Итак, я была призраком, которому нужен был билет в жизнь. И билет нашелся. В мусорном баке у Марки-клаба в Сохо. Сейчас не вспомню, с какой целью я там ошивалась. Не в поиске работы — точно. Какой же дурак возьмёт в приличное заведение нелегалку? Скорее меня привлекли звуки биг-бита (или рока, как его стали недавно называть). Я чувствовала вибрацию стен, вздохи бас-гитар, приглушенный шелест тарелочек. Афиши пестрели яркими буквами названий групп: Pink Floyd, the Who, Jimmie Hendrix. Да, дурацкие мечты оказать там, в подвале, где играли громче всего.

Так, о чем я, собственно? А, про «билет» в жизнь? Да, то был старый, потрепанный студенческий билет. Кожаная обложка порвалась по шву, а картон внутри пожелтел. Полин Джонс. 17 или 18 лет. Университет Экстетера, гумфак.

Я смотрела на него, и сердце вдруг забилось с надеждой. Вот он шанс! В тот же вечер я подстриглась у одной из постоялиц ночлежки, которая до войны работала парикмахером. Она отстригла мои длинные волосы так, что я стала похожа на сотни других девчонок, спешивших жить в этом безумном городе. Приобрела в секонд-хенде старый тренч и очки в роговой оправе, которые делали меня серьезнее. Тренировалась перед разбитым зеркалом в туалете.

— Майнэймиз Паулин Джёонс, — Улыбка. Жесты. Акцент, — Айм стьюдент фром Эксэтэ-е

Кем была настоящая Полин? Да какая на хрен разница? Выброшенный билет означал, что она, возможно, бросила учебу. Или что-то еще. Мне всё равно. Она стала моим спасением, моей «новой кожей».

Я сидела на краешке места-койки, сжимая в ладони прямоугольник картона. «Полин Джонс». Все повторяла это имя про себя, пробуя его на вкус, как незнакомое, горькое лекарство. Но все-таки кто же она? Была ли она счастлива? Тогда почему её «счастливый» билет оказался в грязи, среди окурков и обрывков газет? Может это знак? В Гамбурге бабушка говорила: «Найти чужую вещь — значит примерить чужое горе». Но у меня не было выбора. Моё собственное «горе» уже не налезало мне на плечи, оно душило меня.

Я подошла к мутному, надтреснутому зеркалу над общим умывальником. Из темноты на меня смотрело лицо, которое я больше не хотела узнавать. Кристина Беккер. Девчонка с запахом немецкого мыла и страхом в зрачках. Чтобы выжить здесь, в этом неоновом мареве Лондона, Кристина должна умереть.

Я взяла ножницы. Первая прядь упала в раковину, как дохлая птица. Затем вторая, третья. С каждым щелчком чувствовала, как отваливаются куски моей настоящей жизни. Это было не просто преображение, это было стирание. Я смотрела, как меняются мои черты под новой, короткой стрижкой, и меня прошиб озноб.

«А что, если Полин Джонс не существует? Что, если этот билет — ловушка, расставленная самим городом, чтобы заманить меня в свои шестеренки?»

Предчувствие — липкое, как туман над Темзой — шепнуло мне, что за этот «подарок» придется заплатить. В Лондоне ничего не дают просто так. А я собираюсь построить свой новый дом на песке, на украденном имени, на лжи, которая еще даже не успела сорваться с моих губ.

Закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти лицо мамы, наш старый дом, обрывки немецкой речи. Но образы были блеклыми, словно выцветшие фотографии. Зато имя «Полин» сияло в моем мозгу, как вывеска ночного клуба.

— Ты справишься, — прошептала я своему отражению. — Ты просто будешь играть роль. Весь этот город — один большой театр.

Зеркало вежливо промолчало, лишь отразив пустоту в моих глазах.

Я спрятала студбилет в потайной карман тренча. В ту ночь мне снилось, что я бегу по длинному коридору, а за мной гонится огромная черная кошка. У неё было моё лицо, но она не мяукала. Она смеялась голосом человека, которого я еще не встретила, но чей смех уже предчувствовала в каждом ударе своего сердца.

Когда я вышла на улицу на следующее утро, небо над Ист-Эндом было серо-стальным. Я сделала вдох и почувствовала, как во мне просыпается Полин. Она казалась смелее Кристины, наглее. Но где-то глубоко внутри кричала Кристина, понимая, что её только что замуровали заживо в чужом имени.

На следующий день я взяла свой единственный помятый чемодан и вышла из ночлежки. Последний раз я оглянулась на серые стены Армии Спасения. Внутри меня жила надежда. Настоящая, почти осязаемая.

«Свингующий Лондон», — подумала я, делая первый шаг по грязной улице. — «Here I come, fucking bastard». Мне чудилось, что я сбегаю из тюрьмы на свободу. Однако не догадывалась, что бегу в другую тюрьму, комфортабельную и смертоносную.

Искусство быть тенью

В кармане моего подержанного тренча лежал чужой билет в жизнь. Маленький прямоугольник картона, пахнущий дешевым пластиком и духами «Lenthéric». Полин Джонс. Студентка. Человек с адресом, родителями и правом дышать лондонским туманом, не оглядываясь на каждого констебля.

Я поправила очки в тяжелой роговой оправе — они постоянно сползали на кончик носа. Мои волосы теперь были короткими и темными, под «сессун», как у сотен девчонок из Кенсингтона. В зеркале витрины на меня смотрела незнакомка. Она выглядела достаточно прилично, чтобы её не выставили из кафе, и достаточно обычно, чтобы её не запомнили.

Я зашла в «Тоби Джаг», когда дождь начал превращаться в липкую взвесь. Внутри пахло пригорелым тостом и усталостью.

«Чай и порцию гренок, пожалуйста», — заказала я. Слова вышли аккуратными, выверенными. Я месяцами тренировала это «пжяалста», стараясь задушить в горле твердые немецкие согласные. Мой английский был слишком правильным — так говорят те, кто учил язык по учебникам в подвалах Гамбурга, а не те, кто вырос на задворках Эксетера.

— Будет сделано, милочка, — ответствовал хриплый голос.

Подняла взгляд. Официант, подошедший к моему столику, выглядел так, словно его только что выбросило на берег после кораблекрушения. Помятый пиджак, лицо, изреженное морщинами, как старая карта, и глаза… в этих глазах было слишком много жизни для обычного официанта. И нос — не нос, а клюв орлиный. Необычайно знакомый. Где же, где же я его видела?

«Да ладно!» — отмахнулась от внезапной нелепой мысли. Не бывает столько совпадений. Нос, глаза — еще куда ни шло, но голос? Скрипучая ливерпульская гнусавость. Да, черт возьми, затрапезного вида официант оказался Джоном Ленноном «из будущего». Или что более всего вероятней — ближайшим родственником. Скажем, отцом…

«Папаша» не спешил уходить. Поставил передо мной щербатую чашку и вдруг замер, склонив голову набок.

— Полин… — пробормотал он, смакуя имя, будто пробуя на вкус дешевое вино.

Я заставила себя улыбнуться.

— Простите? Мы знакомы?

«Джон Леннон в старости» прищурился. В этом прищуре не было угрозы, лишь какое-то лисье, азартное любопытство. Он оперся ладонями о мой столик, и я почувствовала запах перегара и табака.