Часть первая. Глава третья (1/2)

Так и начался новый княжеский поход. Кмети решили было поделиться сухарями да солониной со своей странной попутчицей, но Марья и её верный Шерстян гордо отказались, в унисон покачав черноволосыми головками. Приманила лосих ведьма да подоила их. Как ручные были дикие звери.

— Одним молоком сыт не будешь, — пробурчал всем недовольный гридень Стоила.

— Верно говоришь, хоробр. А чародейство на что?

Тут же из молока получился вкусный творог, мягкий сыр да масло, которое незазорно добавить в любую крупу. Воины ели, а Марья только кривила алые губки. Ненавидела она любую кашу. Но почему, не знала. А вот молочными продуктами да мясом лакомилась с большим аппетитом. С собой у неё был свиной окорок, в который вгрызались то кошачьи, то человечьи зубки.

Девушка оседлала покорного лося. Красибор ехал на знатном вороном коне. У кметей кони тоже были хороши. То и дело они кормили верных друзей заранее припасённым овсом да поили водой из ручья. Марья только усмехалась, глядя на эту заботу.

— Глупы ваши лошади, — наконец промолвила она. — Большие, сильные, а позволяют ездить на себе.

— Так положено, — ответил обескураженный щёголь Медвежило.

— А если бы ты, хоробр, рабом родился?

— Да я тебя за эти речи, — рассвирепел воин.

— Я только предположила, — тихо сказала девушка.

— Ну не знаю. Тогда бы я сбежал из плена.

Обычно бойкий Медвежило сник, как цветок, замороженный дыханием

суровой Марены. Тут вмешался Сигурд, рассказав легенду о кузнеце Велунде. Марья лишь нехорошо засмеялась.

— Что за манера у любых народов чтить хитрых подлецов? Хотя что-то в этом есть. Такие люди и в жизни неплохо устраиваются.

Марья глядела перед собой несколько недоумённо, словно пыталась, что-то вспомнить, но потом махнула рукой, решив не утруждать себя. Всё равно не получится. Сколько раз она напрягала память, чтобы восстановить по крупицам события своей жизни, но словно кто-то наложил на неё заклятие. Весной, летом и осенью девица обитала попеременно то в лесу, то в доме старой Забавы. А зимой… Вспомнить бы, что с ней происходит в студёное время года.

Вот Марья остановилась у сосны. Здесь она некогда делала зарубку. Уже пять зим она в этой местности обитает, и знает этот лес, как свои двадцать пальцев. В незнакомых местах Марья всегда путалась, однако, пообвыкнув, в жизни бы не заплуталась. Девушка обладала прекрасной зрительной памятью и могла бы пройти этот бор, соседний лес, городок и несколько сёл и весей с закрытыми очами. Здесь всё было родным, словно она родилась в этих местах. О своих корнях Марья не имела понятия, чего втайне стыдилась. Рыжеборцы относились с некой настороженностью к необычной пришелице. Пусть и принял её староста в род, но своей она так и не стала. От этого было грустно.

Места и взаправду были красивые и не навевали жути, как иные леса да топи. Хрустели опавшие листья под лошадиными и лосиными копытами. Густой тёмно-зелёный мох манил скинуть онучи да сапоги, и пройтись по живому бархатистому ковру. Марья остановилась, спрыгнула с лосихи и провела изящными, но загрубевшими от нелёгкого труда пальцами по мхам, лишайникам и комьям чуть влажной от недавнего дождя земле. Казалось, что загадочная чародейка вбирает в себя силу Матери-сырой-земли. Сейчас кметям не хотелось думать, что их спутница знается с нежитью.

Легче было считать Марью ведуньей, знахаркой, волховкой, кудесницей, чем порождением тёмных сил. Девица она была строптивая, но довольно понятливая и смышлёная. На всё имела своё мнение. С неподдельным вниманием слушала рассказы об иноземных и славянских преданиях, дальних землях, военных походах, полюдье. Казалось лесной жительнице, что перед ней эти россказни открывают новый мир — странный, непонятный, но такой приманчивый. Вот так бы обернулась птахой да полетела в дальний Миклегард. Это, наверное, и есть тридевятое княжество, о котором столько бают люди. В тех краях нет зимы, значит, Марья будет вне опасности. Но ничего нет милее родной сторонушки. Родина краше солнцеликого Хорса и дороже золота.

Всяк кулик своё болото восхваляет. Вот и болото Ягодное. Дальше путь прост, как мысли ребёнка на ярмарке. Но Марья вновь поддалась неразумному порыву и, перепрыгивая с кочки на кочку, как коза дикая, принялась рвать клюкву да бруснику. Жаль что пора голубики прошла. Тот самый угрюмый и всем недовольный Стоила оказался страстным грибником и ягодником. Оказалось, что сам он был из дальней веси, вот и вспомнил детские годы. Остальные витязи с некой усмешкой взирали на собирателей. Ягоды, грибы и травы вскоре оказались в марьином коробе. Стоила тоже положил туда свою добычу. Не ради пищи собирал мужчина дары леса, а ради своего удовольствия.

— Это и есть Ягодное болото? — спросил наконец-то княжич. Ему в общем-то было всё равно, как величают это полуозеро-полуболото. Просто Красибор хотел завязать разговор с попутчицей. А о чём говорить с подобными девицами, он понятия не имел. Болото и в самом деле казалось столь же особенным, как и проводница. Чистая, как хрусталь вода, травы, которым городские жители не знали названия, камыши, похожие на частоколы, кочки и чувство покоя и лёгкости, которое возникало при взгляде на это странное местечко.

—Да. Из этого болота и берёт начало Везлома, где обитает триглав-Везломыч.

Эти слова были сказаны так спокойно, будто речь шла не о страшном чудовище, а о мышке-норушке. Изумительное спокойствие! Или славница просто дурит их?

— А в этом болоте, кто обитает? — спросил любопытный Первак.

— Болотница.

— Да у вас тут, как я посмотрю, бабье царство, — усмехнулся Медвежило. — Кошка-баяльница. Болотница. Надеюсь, что хотя бы в реке не змеица обитает?

— Не в реке, а на горе, что близ Везломы, — поправила серьёзная Марья.

Смеркалось. Высокие и тонкие сосны казались мировым древом. Хотя скандинавы считали таким растением ясень.

«В жизни не запомню имени сего древа», — подумала Марья, зевая. Дрёма сыграла дурную шутку с хоробрами. Они по-быстрому соорудили шалаш из сосновых, еловых, берёзовых и рябиновых ветвей. Утомились за работой, плотно поужинали похлёбкой из сала и пшена, да завалились спать, не чуя грядущей беды.

Крепко спалось под сенью ветвистого шатра. Над ними было чёрное, как копоть, ночное небо. Луна казалась молочным кругом, а звёзды мелкими остроконечными цветочками, выросшими в небесной тверди. Иной раз возмечтаешь о несбыточном, глядя на бескрайнее ночное небо.

Красибор пробудился первым. Истошные женские крики, злобный волчий вой, уханье филина, подобное смеху нежити. Болото, перелесок и бор освещало сияние соснового факела, которым Марья оборонялась от волка, который съел всех коней. Шерстян забрался на самую высокую сосну и злобно шипел на пожирателя коней. Это хоробры заметили только потом и ужаснулись страшной потере.

Тогда же на них словно ступор напал. Сигурд первым пришёл в себя.

— Вы хирдманны али бабы? Постыдились бы, клёны сечи. Вот это валькирия! А вы, словно тролли да гномы, обратившиеся в камни от сияния Суль. Но на вас так действует лживый свет Мани.

Пристыженные воины кинулись на подмогу. Но стрелы отскакивали от шерсти зверя. Оборотень оскалился да побежал так резво, что догнать его не было никакой возможности. Да и смысл. Коней витязи уже потеряли. Спорый волк попался. Только кости да черепа остались. Марья положила останки лошадушек в короб да пригорюнилась.

Сигурд задумчиво запустил пятерню в светлые седеющие волосы, словно тоже пытался вернуться памятью в былые дни. Каждое случайно оброненное словечко могло стать ключом к тайне.

— В наших краях полагают, что обращаться в волков могут либо тролли, либо заколдованные троллями люди, — медленно, будто по складам произнёс пожилой скальд. — Но в молодости (это было уже после убийства Яринейга) я встречал франков. Они полагают, что некоторые оборотни не помнят того, что они делают, когда…

При этих словах Марья вздрогнула. Нечто подобное приходило и ей в голову. Но людям свойственно гнать мрачные мысли, как попрошаек в голодный год.

— А можно ли расколдовать такого волколака? — дрожащим голосом спросила враз присмиревшая воительница.

— Отчего нельзя? — ответил матёрый воин. — Франки являются поклонниками распятого сына Бога. Иначе говоря…

Тут чародейка не выдержала и воодушевленно перебила стареющего викинга.

— Да-да, я слышала про этого человека. Его купили за горсть серебряных монет. И этот добрый человек пожертвовал собой ради человечества. Но люди так неблагодарны…

Марья задумалась. Откуда ей сиё известно?

— А ты сама-то из христиан будешь? — насмешливо вопросил княжич, обескураженный таким бурным проявлением чувств.

— Что-нибудь полегче спроси, княже, — с вызовом ответствала строптивица. Сигурд счёл своим долгом вмешаться. Ох уж, эта молодёжь! Вспыхивает по любому поводу, как тот же сосновый факел. Хотя Марья неплохо управилась посредством факела с волчицей. Даже своим ножом отсекла ей кусочек уха. Особое должно быть у неё оружие.

— У франков считается, что тот, кто родился в тот же день, что Иисус Христос, может стать оборотнем. Седьмой сын либо седьмая дочь, родившиеся у одной матери, тоже могут быть обращёнными волками. У нас же в Дании считается, что некоторые глупые женщины облегчают себе роды с помощью кобыльего хвоста. Но дети рождаются оборотнями. Иные сами этого желают. Волшебная мазь, заколдованная одежда или ножи, через которые прыгает колдун.

Марья, которая до этого слушала с редким вниманием, зло засмеялась.

— Гляди, датчанин. По доброй воле не один человек не будет таким.

Она тут же перепрыгнула через волшебный нож, служивший для иных целей. Тут же озорница затянула невесть где услышанную песню.

— Как у ключика у гремучего,

У колодезя у студёного

Добрый молодец сам коня поил,

Красна девица воду черпала…

…У меня ль, у красной девицы,

Ни отца нету, ни матери…

Ни того ли то мила друга,

Как мила друга полюбовника.

На ясное и гладкое чело Марьи снова набежало облачко. Вновь она жаждет узнать о своём прошлом, но не может вспомнить былого. Отчего боги пресветлые наказывают девицу забвением? Сигурд же ровным голосом продолжал.

— Если что с тобой что-то подобное и происходит, Мария, то твоей вины нет. Эта же волчиха является зловредным зверем. Я не поручусь, но подозрения имеются, чьи это происки.

Викинг выразительно посмотрел на княжича.

— Думаешь, что это Остромысл?..

— Порой ты бываешь так недогадлив, мой клён сечи. Неужели ты думаешь, что это порождение Локи имеет такие способности? Ха! Думаю, что он пляшет, как баран под звуки пастушьего рожка. Только пастушкой является его суложь Негода. Она и тебя хотела стреножить как…

Тут Сигурд замялся. Упоминать в это мгновение о скакунах было верхом бессердечия. Он и сам привязался к своему белому красавцу Бальдру. И вот коня, носившего имя бога весны, больше нет. Княжич не выдержал. Несколько вдохов и выдохов. Кулак Красибора врезался в пятнистую низкорослую болотную берёзку.

— Я знал, что Негода женщина злобная и корыстная, но…

— Скоро всё узнаем, — зловеще усмехнулся Сигурд.

— Как по мне, — раздался поражённый голос Медвежило, — всё уже известно.

Хоробры ахнули. Среди болотных растений, зелёных трав, брусничных листиков и кровавых ягод серебрилось некое украшение. Красибор осторожно подошёл к этой кочке и взял в руки зловещее украшение, которое едва не выронил из дланей. Княжич держал солидный обрывок человеческого уха, в котором поблёскивала серёжка, подаренная некогда любострастным княжичем своей очередной любушке. Той уступчивой особой была суложь боярская, по имени Негода.

— Вот это да! — проговорил впечатлительный Первак. — Я и сам с ней путался… — Но тут его более разумный побратим Русак зажал ладонью рот порывистому кметю.

Марья же смеялась. Этот смех врачевал её душу, истерзанную сомнениями. Вот ведь как бывает! Не её, а иную в ведьмы записали. Это к лучшему. Она уже привыкла к этим хоробрам. Каждый из них стал ей по-своему дорог.

Сон уже покинул людей. Такое иногда происходит после напряжения. Вроде ещё и хочется спать, но заснуть не удаётся. Кметь Деян имел самый настоящий дар к стряпне, поэтому нередко в военных походах храбрый воин превращался в кухаря. Такие люди в войске на вес золота. То ли в этот раз ему особо хорошо удалось пшено с мясом и морковью, то ли Марья была из тех натур, в которых аппетит пробуждается от опасности. Но тут уж она забыла про свою неприязнь к крупам и отдала должное этому простому блюду, запивая остатками лосиного молока, которым поделилась со своими попутчиками. Лосихи будто след простыл. Однако, среди конских черепов лосиных останков не обнаружилось. Марья лишь надеялась, что её верная подруга не утонула в болоте. Шерстян довольно долго просидел на дереве. Шипение, высоко поднятый чёрный пушистый хвост и сверкание изумрудных глаз лучше всяких слов говорили, что кот разозлён, напуган и недоволен.

Это продолжалось недолго. Стоило кошачьим ноздрям уловить мясной аромат, как Шерстян проворно спустился с дерева и стал ласкаться к людям.

— Как он на Кота-Баюна походит, — заметил простодушный Первак. У таких что на уме, то и на языке.

— А ты видел Кота-Баюна? — недобро усмехнулась Марья.

— Не видел, но не раз слышал о нём. Дескать, Велес создал этого зверя дабы наказать мышей. Но мы страдаем больше. Мол, этот кот может зачаровать любого сказками да песнями, а потом съесть.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, — туманно промолвила Марья.

— Нет уж, — воскликнул более разумный Медвежило. — С такими зверушками лучше не знаться.

— Странные вы. На Триглава идёте, а обычного котейки напугались. У кого голова на плечах есть, тот не попадётся в когти к кошке-баяльнице. Я вас предупредила.

Насытившись и отогревшись у костра, Марья ни капельки не подобрела. В лице ни кровинки, словно у обитательницы Нави. Губы цвета спелой малины закушены до крови. В тёмных глазах мелькает настороженность и какая-то отчаянная решимость.

В это пору ночи уже были довольно холодными. Жаркое лето уже помахало людям своими изобильными пальцами, но зима ещё носа не кажет. Моросил мелкий дождик, постепенно разрастаясь. Вот и погас костёр. На поверхности озера-болота шли маленькие круги. Витязи поспешили скрыться под навесом шалашей, которые сами недавно смастерили из маленьких сосёнок, рябинок, карликовых берёзок, растущих на берегах топи. Один Красибор хранил неподвижность тролля, узревшего солнце. Его сильные пальцы вертели страшную находку. Княжич не замечал недовольно-настороженных взглядов чародейки, погружённый в безрадостные мысли.

И тут Марья решилась. Дождь как раз затих. Она развела новый костёр, для которого срубила довольно солидное дерево. С топором девица умела управляться. Вскоре дерево стало поленьями, а поленья обратились в пламя. После странная девица покидала в костёр брусничные листочки, полушёпотом произнося слова заговора. Достала из короба лошадиный череп и кости да опустила останки несчастного животного в трясину, призывая болотницу принять требу.

Задумчивость Красибора как рукой сняло. Княжич с опаской глядел на этот странный, ни на что не похожий, обряд и с трудом сохранял прежнюю невозмутимость. Брусничные листья не горели, а взвивались в воздух, кружась в странном хороводе. Первак, не подумав, протянул руку и попытался поймать одного зелёного танцора, но пляска листочков отличалась завидной стремительностью.

Конские кости не потонули в трясине. Голубоватое свечение окружало останки съеденного оборотнём или оборотницей скакуна. Красибор был почти уверен, что Негода решила заставить их повернуть назад посредством хитрости. Она послушна супружнику как сталь кузнецу, глина — гончару, тралл — ярлу. Сам виноват! Нечего связываться с женой честолюбца. Никому нельзя верить, если не хочешь набить новых шишек.

Потоки воды поднялись с болотного дна. Остов коня искупался попервоначалу в прозрачной водице, затем в мутных чуть зеленоватых потоках, а под конец белая, как молоко пена скрыла косточки. Воины дружно ахнули. Больше не было зловеще белеющих косточек. Конь обрёл форму, но теперь то был блазень, нежить, внушающая некий суеверный страх. Кмети, не сговариваясь, схватились за обереги, а порывистый Первак и вовсе завопил, как будто его ошпарили кипятком. Марья быстро преодолела расстояние, разделяющее их, да влепила крикуну оплеуху.

Первак пришёл в чувство, а у Марьи даже длань заболела. Нельзя болотных духов злить. Даже таких добрых как Нивяница. Да и вообще с нежитью нужно обращаться осторожнее. В голове Марьи промелькнула следующая мысль: «А кто я сама-то? Человек, нежить, волколак, а может и беролак».