0.2. Званый ужин (1/2)

Авалон о случившемся узнал буквально в тот же день. По пути в Рыжую Лисицу Агнесса заглянула к нему, чтобы поблагодарить за помощь и пожаловаться на Даниэля, который тоже с ними шел; Леружи в компании Артценов перекусили, попили чаю и расстались друзьями, правда, Ричард избегал встречаться взглядом с Авалоном и вообще вел себя довольно сдержанно. Все это Авалон восторженно прокричал Джули в грудь, повиснув на ней следующим же утром, прямо на школьном дворе, перемежая историю признаниями в любви и изъявлениями благодарности. Джули не сходила с места и позволяла ему всласть собой навосхищаться, хотя слышала трель звонка на урок из своего корпуса.

Не каждый день ты становишься чьей-то героиней!

— Джули, ты невероятная, невероятная, невероятная, — все повторял и повторял Авалон. — И как ты все это провернула? Ребята мне вчера, конечно, рассказали, но я все равно не могу поверить до конца... осознать не могу...

— Это было несложно, — соврала Джули, до сих пор не отошедшая от усталости. — И даже весело! Я со столькими людьми познакомилась... и тебе помогла.

Он заглянул ей в глаза с трепетом и нежностью, пролепетал:

— Теперь нашим еженедельным книжным встречам ничего не грозит!

— И правда, — согласилась она, вспомнив, что за последние две недели почти не открывала книги.

К счастью, воскресная встреча не состоялась, ведь именно в эти выходные ожидался визит трех королей. По словам Авалона — он от счастья стал крайне разговорчив — они планировали прежде всего погулять по городу, показать отцам и мамам любимые местечки, потом поужинать в каком-нибудь ресторане, а потом, как раз в воскресенье, будет дан званый королевский ужин — мероприятие столь же ответственное, сколь и торжественное, на которое нельзя попасть просто так, а если уж тебя позвали, то нельзя отказываться. Джули слушала все эти рассказы и радовалась счастью друга, но оставалась немного пассивной — ей до смерти хотелось, чтобы уже настали выходные, и чтобы она смогла отдохнуть, полежать... почитать.

Но как водится, ее планам пришел конец.

Вернее, поначалу все шло, как надо. В субботу она отказалась вставать с постели и провалялась все утро под одеялом, путешествуя по заснеженным горам странного книжного мира, в котором люди жили под землей, а женщинам не разрешалось принимать никакие решения. Затем, правда, ее отсутствие заметила мама и криками да угрозами заставила все-таки встать и сесть за домашнюю работу и за домашние обязанности, поскольку ее сестра в этот день была на смене в больнице, а обед сам себя не приготовит. Джули роптала, но покорилась.

В воскресенье она решила поступить немного умнее и дальновиднее: утром помыла посуду, чтобы задобрить маму, а затем объявила, что пойдет гулять, намереваясь найти ближайшую лавочку и завалиться на нее с книжкой. Правда, мама каким-то образом раскусила ее нечестные планы и заявила, что на улицу Джули можно максимум на час, а если она собирается мерзнуть в парке, то дело кончится простудой, и это никуда не годится;. Выходить из дома ради одного часа спокойствия Джули не посчитала целесообразным, и потому осталась и была припасена к помощи в распутывании шерстяной пряжи — Адриана собиралась вязать вещи на продажу.

И вот, около двух часов дня, в доме У Виверны раздался звонок в дверь. Поскольку никто из его жительниц не ждала гостей, открывать пошла госпожа Эжени — она умела посылать незваных визитеров куда подальше, неважно, что тем было нужно.

Возвратившись через несколько минут в комнату, где девочки занимались пряжей, она встала, сжав дрожащие руки у груди, ошалело посмотрела на дочерей и произнесла:

— Джули, это за тобой.

— Что? Я никого не жду, — возразила та, и только после до нее дошел смысл такой формулировки. — Госпожа Пурус?..

Эжени развела руками и неопределенно покачала головой; а вместо всяких объяснений в комнате появился Авалон. Джули выронила клубочек.

Авалон предстал в очень необычном амплуа, так что если бы не его серая кожа и скромный рост, Джули могла бы даже не узнать лучшего друга. На нем был шикарный черный костюм, расшитый серебряными нитями; он состоял из длинного кафтана, распахнутого на груди, так что видна была сорочка из тончайшей белой ткани, и брюк с подворотом, благодаря которым фигура мальчика приобретала немного более изящные очертания, чем в прямой школьной форме. На одно плечо был небрежно наброшен плащ, украшенный вышитыми розами с переплетенными стеблями и огромными иглами, с которых стекали капли крови, а поперек груди у него еще и висел тонкий отрез полупрозрачного лунного сукна, на котором закрепили крошечные значки регалий наследного принца. В ушах у него висели серьги, по три с каждой стороны, как полагалось по статусу, а ногти он выкрасил в ярко-белый, тоже следуя старинной дворянской традиции, хотя обычно ни серег, ни лака для ногтей не носил.

— Ого, — выдохнула Джули, обретя дар речи. — Ты и правда... принц.

В подтверждение ее слов на голове Авалона блеснула тонкая, едва заметная диадема из серебра, напоминавшая больше гребешок, чем корону, если не считать трех довольно крупных бриллиантов.

— Такое бывает, когда твой папа — король, а мама — королева, — пошутил Авалон, но тут же снова стал серьезным. — Но я не хвастаться пришел. Джулиана дель Драгон!

Джули почему-то стало ужасно страшно.

— Лони?..

— Я пришел передать тебе официальное приглашение от моего дяди, короля Бальтазара! — торжественно произнес он; Адриана и Эжени в шоке раскрыли рты. — Он приглашает тебя к своему столу, на званый ужин! Официально! Как взрослую!

— Ой, — ответила Джули. — Хм.

— Не надо пугаться, — Авалон замахал руками. — Извини, я перегнул палку? Это просто семейный ужин.

— С королем, — упавшим голосом добавила Джули.

— С тремя королями — ну и что? Ты же пойдешь туда как моя подруга. Как моя лучшая подруга. Как наша общая спасительница...

Неужели кто-то рассказал королям о том, что произошло?

— Лилит, — Авалон прочел вопрос в ее лице.

— А...

— Потому что если хочешь, чтобы о чем-то узнала вся семья, расскажи об этом Лилит. Она всегда все сразу выкладывает.

— Но...

— Не волнуйся. Разговор вышел... жарким, но Агнесса была рядом, была цела и жива, и это Мельхиора успокоило. Она перевела фокус со случившегося на то, какая ты восхитительная, храбрая и умная, и теперь родители восхищены и хотят с тобой познакомиться. Поэтому я здесь. Поэтому ты приглашена.

Эжени и Адриана странно переглянулись; Джули подумала, что тоже бы с кем-нибудь переглянулась, если бы на ее глазах состоялся вот такой диалог. А еще не получалось избавиться от ощущения, что Лилит перечеркнула все ее старания — какой смысл был загонять себя в поисках огненной принцессы, если в итоге факт ее побега все равно вскрылся? Пусть бы вся королевская рать ее разыскивала, а не Джулиана...

— У меня нет ни одного платья, — промямлила она, надеясь, что это поможет отвязаться от приглашения.

— Нестрашно, тебе и в брюках будут рады.

Она кисло улыбнулась, но тут вмешалась Эжени:

— Никаких брюк! Ни за что! Возьмешь что-нибудь из моих нарядов.

Она взяла дочь за плечи и подняла, поставила на ноги; Джули чувствовала себя деревянной куклой, оказавшейся в руках не очень доброй хозяйки.

Похоже, надо смириться.

— Пятнадцать минут, — попросила она у Авалона, но Эжени вдруг разозлилась:

— Никаких пятнадцати минут! Приличной женщине на сборы нужен как минимум час!

— Но госпожа Пурус...

— Все в порядке, ужин в шесть, это же ужин, — улыбался Авалон. — Мне мама тоже сказала: ”Поезжай заранее, приличной женщине на сборы...”

Адриана пружинисто вскочила со своего кресла, рассыпав клубки шерсти по полу, и Джули сразу поняла, что сейчас что-то будет.

— Могу я тоже пойти? — спросила Адриана, и Эжени испуганно ахнула, потому что, видимо, это было ужасно грубо — вот так вот самовольно попроситься на королевское мероприятие.

Авалон стушевался, побледнел и мелко задышал.

— Я бы с радостью, Андрея, — занервничав, он даже перепутал имя, и такой удар Адриане было бы невыносимо трудно снести. — Я ведь совсем не против! Правда такое приглашение может сделать только король. И даже не мой папа, только король Бальтазар, дядя Бальтазар, я никак не могу...

Она смерила его ледяным, хищным взглядом, затем так же жестко посмотрела на Джули, будто готовясь наброситься на нее и перегрызть сестре горло, а потом уселась обратно в кресло, скрестила руки на груди и отвернулась лицом к стене. Несколько мгновений в комнате было тихо, душно и жутко, только оглушительно тикали старые напольные часы, подпиравшие потолок.

— Адри, — мягко заговорила Джули, — послушай, я бы с радостью поменялась с тобой местами. Мне совсем не хочется никуда идти.

И это было правдой — Джули не чувствовала в себе никакого желания рядиться, маловаться, а затем еще и изображать из себя приличную девушку из высшего общества перед лицами Моранских королей. Она дружила с их принцем только потому, что самой принцевости в нем было не так уж много, он не наряжался, редко хвастался богатством и не воображал; и наличие у него в анамнезе папы-короля было скорее проблемой, не очень приятным фактом, о котором в лучшие дни удавалось забыть, а в худшие приходилось игнорировать. Но мама явно дала понять, что отказаться не даст — ее руки на плечах впились в кости слишком красноречиво.

— Все только потому, что ты подружилась с принцем, — фыркнула завистливо Адриана, раздирая ногтями обивку кресла. — Все только поэтому!

— И вовсе не поэтому! — воскликнул Авалон, явно хотел уже выложить всю историю, но наткнулся на испуганные глаза Джули и передумал. — Совсем не поэтому...

Джули от всей этой сцены стало ужасно неловко; плохо, что Лони стал свидетелем семейной ссоры, отвратительно, что Адриана решила проявить характер именно в такой момент; и что теперь в Морани будут думать об их несчастной матери, не сумевшей воспитать обеих дочерей...

— Ничто не мешало тебе тоже подружиться с принцем, — прохладно произнесла Эжени, хотя обычно ее слова, обращенные к младшей из сестер, всегда бывали политы медом и присыпаны сахаром. — Если в этой области твоя сестра оказалась успешнее, то нужно не губы дуть, а браться за дело. А сейчас прошу нас простить, — Эжени повела Джули в свою спальню, не отпуская ее плеч. — Мы постараемся справиться как можно скорее.

И на памяти Джули это был первый раз, когда мать в споре с Адрианой заняла ее сторону.

В полутемной и пыльной спальне пахло мамой и крахмалом, которым она поливала все, от простыней до воротников. Из-под большой мягкой кровати с башенками был извлечен сундук, тяжелый, кованый, проржавевший местами, но до сих пор довольно красивый, и нетвердый осенний свет, проникавший внутрь через маленькое окошко, играл на кованых украшениях крышки. Прежде Джули была уверена, что у ее матери есть только два платья, но оказалось, что под кроватью она прятала сундуки с удивительными вещами; оттуда поглядывали сияющие бриллианты и чистой воды изумруды, а когда Эжени запустила внутрь руки, послышались шорохи шелка и хруст стоячего подъюбника.

— Ничего себе, — пробормотала Джули, стоя у матери над душой. — Если у нас есть все это, почему мы живем так бедно?

Эжени прямо-таки убила ее взглядом, и в комнате лишь потому тут же не начался пожар, что на улице было уже достаточно холодно и влажно.

— Я не стану продавать семейные реликвии, — как змея прошипела Эжени. — Я и так слишком многое продала ради вас, дети!

— Я совсем не то имела в виду, госпожа Пурус, — сбивчиво оправдывалась Джули. — Я имела в виду: откуда столько?

— Я тоже когда-то была молодой и красивой, — отмахнулась та. — У меня были женихи, поклонники и их подарки.

Однако же она сказала ”семейные реликвии”, разве нет?

Прежде Джули старалась о том не задумываться, но в тот день, стоя в серой полутьме спальни матери, в ее голове невыносимо явственно раздался самый насущный на свете вопрос: почему у нее с сестрой и у их родной мамы были разные фамилии? Причем фамилия Пурус — это не просто слово; Пурусы были старинным дворянским родом, владевшим небольшими угодьями в империи Элементов, на другом берегу моря. При подготовке к монархическому диктанту Джули видела изображение престарелого графа Пурус; у этого мужчины было маленькое, сухое и красное лицо, уставший взгляд и длинные седые патлы, висевшие вокруг внушительной лысины, а в наследниках стояло какое-то мужское имя; Эжени нигде не упоминалась. Джули тогда подумала, что, возможно, ее мама понесла дочерей от графа — лучше от наследника, чем от человека с портрета — не выдержала позора и сбежала куда подальше, в Слепой Дракон; но почему тогда она решила взять себе фамилию любовника, а дочерей назвать непонятно как? Что вообще это за имя, дель Драгон?

Фанатики драконьего бога, сказал Цук-Саби.

— Вот, это тебе идеально подойдет, — Эжени достала из сундука длинное платье из светло-бежевой ткани, с нашитыми на юбку рядами дорогих кружев. — Бедра у тебя очень узкие — я хочу сказать, пока что довольно узкие — но все равно должно сесть. Попробуй.

Ткань скользила по пальцам Джули, словно родниковая вода.

У платья были лямки, украшенные таким же кружевом, но все равно оно повисло на ее груди некрасивым хомутом, ведь предполагалось, что носить его будет девушка с более выдающимися формами; однако не успела Джули даже осознать это, как мама уже подбежала к ней с иглой в руках и светлыми нитками подшила лямки сзади, заставив непослушный лиф прикрыть все то, что он должен прикрывать. В бедрах правда было слишком свободно, но мягкие слои ткани, в принципе, делали этот изъян чуть менее заметным; долгие годы, проведенные в сундуке подпортили цвет ткани, сделав ее слегка сероватой, и кружева на ее фоне смотрелись слишком уже белыми, но всегда можно сказать, что так задумано швеей.

Эжени спрятала плечи дочери в предмет гардероба, напоминавший кофту на пуговицах, только длиной по талию и расшитый жемчужинами, после чего схватилась за свою косметичку, но тут же передумала.

— Нет, нет, тебе не подойдет моя пудра, — бормотала она. — Ты слишком... я слишком светлокожая.

В самом деле, смуглая кожа могла достаться сестрам разве что от отца; ну а Джули была просто рада, что эта особенность уберегла ее от встречи с ненавистной пудрой. К сожалению, румяна, тени и тушь для ресниц пришлось все же вытерпеть, но зато, взглянув на свое отражение в зеркале, она вдруг обнаружила, что перед ней красавица, и что светлое платье и жемчужная кофточка ей очень даже идут.

Госпожа Пурус вставила ей в ушки свои сережки с маленькими белыми жемчужинками и любовно взглянула на дочь.

— Ты прекрасна, — нежно сказала она, приглаживая сухой рукой топорщащиеся волосы дочери. — Настоящая принцесса.

— Вся в вас, госпожа Эжени.

Мама улыбнулась на это, но Джули вдруг почудилось, что в ее глазах была какая-то боль.

Выйдя в гостиную, они обнаружили, что Авалон и Адриана куда-то пропали, и Джули уже успела надумать себе всякого; но оказалось, что они просто перебрались на кухню, где сидели в тяжелом молчании и пили чай.

— Адриана предложила мне перекусить, — поделился Авалон, особенно выделив имя, которое на этот раз не перепутал. — Но я решил не портить аппетит перед ужином. А ты, Джули, ты выглядишь просто потрясающе.

— Давайте без лести, ваше Высочество, — спокойно и честно попросила Джули. Авалон хихикнул:

— Да нет, ну я честно! Я тебя никогда такой не видел.

— И больше никогда не увидишь, — пообещала Джули, но все же взглянула на свое отражение в окне, за которым уже начинался вечер.

— Я желаю тебе хорошо повеселиться, — сказала ей Адриана на прощание, ровным, спокойным и как будто даже искренним тоном. — И прости за ту сцену, я была неправа.

Действительно ли она осознала свою неправоту? Едва ли, это было бы не совсем в характере Адрианы; но Джули ужасно хотелось верить в искренность этих прощальных слов.

Пузатая карета с изображениями роз поджидала их у порога; кучер дремал, засунув руки под мышки и уронив вперед голову, но стоило скрипнуть двери в дом У Виверны, как он встрепенулся, выпрямился и сразу же показался Джули абсолютно бодрым. Тоже чудеса.

Внутри все ощущалось каким-то торжественным и чужеродным, хотя Джули и пользовалась каретой Авалона уже несколько раз. И даже сам город предстал перед ней в несколько незнакомом, новом амплуа; на его теле радостно сияли глаза освещенных электрическими лампами окон, прохожие неспешно прогуливались, под ручку, за ручку, с питомцами, в одиночестве, и воскресенье сделало их движения и жесты особенно размеренными, а вечер сгладил неровности на лицах, справившись лучше всякого тонального крема. Несмотря на холод, до сих пор еще стояли веранды у некоторых ресторанчиков, и там сидели посетители, смеясь, улыбаясь друг другу, любуясь дисками планет на небосводе; а по небу, потемневшему и оттого особенно глубокому, плыли пятна небесных куполов, почти растворявшихся в темноте. Розовый город приоделся в темно-синее одеяние и торжественно дожидался ночи.

— У тебя глаза блестят.

Джули улыбнулась Авалону и пошутила:

— О, я просто плачу от восторга!

— Тебе так не терпится увидеть моих дядь?

— Мне просто кажется, что день сегодня необыкновенный, — она сжала в пальцах юбку, ощущая колкость кружева и мягкость старой ткани. — Никогда со мной такого не бывало...

На воротах, через которые она уже сто раз входила в квартал Богачей, сегодня обнаружилось знамя, которого раньше там не вывешивали, и даже в темноте сумерек она смогла разглядеть изображенные на них розы. Сразу за воротами стояло два стражника с внушительными мечами и суровыми лицами; они приказали карете остановиться и заглянули внутрь, как будто бы наличия кучи роз на корпусе не хватало для идентификации, и пришлось Авалону показать семейные ордена, прикрепленные к сукну на его груди, а то иначе его бы в собственный дом не пропустили. Надо понимать — в квартале находились короли, а это означает особый режим безопасности. Даже на улицах то тут, то там попадались стражники, созванные сюда со всего города; поверх обычных своих мундиров, черных и с нашивками на рукавах, сегодня они надели накидки с вышитыми розами. Розы, розы, розы.

— Угадаю с одного раза, какой цветок ты ненавидишь, — пошутила Джули, выглядывая из окна.

Авалон решил поддержать шутку:

— И какой же?

— Ромашки.

Оба рассмеялись, и карета остановилась, словно смеяться в ней было строго запрещено, а Авалон вдруг добавил:

— Но я правда не люблю ромашки... меня в детстве слишком часто поили чаем из них.

А Джули хоть и услышала его, но почти не поняла — волнение захлестнуло ее с головой.

Перед дамами, державшими на головах свод портика, стояли четыре стражника, подобных которым Джули прежде никогда не видела: мундиры на них были темно-синие, с двумя рядами золотых пуговиц на груди и стоячим воротничком, перехваченные тонкими белыми поясками на талии, сапоги — блестящие и лакированные, с пряжками на щегольских каблучках, но между этими красивыми мундирами и этими сапогами вместо брюк были шаровары, такие широкие и объемные, что даже ходить в них с виду должно было быть сложновато. Похоже, в униформе королевской стражи интересным образом смешались традиции, пришедшие из далеких инопланетных культур, и те, что существовали в Морани в прежние времена.

Стражники при виде принца притопнули каблуками и склонили головы, и в темноте Джули разглядела, что их кожа была темно-зеленой; Авалон, очевидно, привыкший к виду униформы, взял подругу за руку и уверенно потянул внутрь.

Знакомый ей дом украсили по случаю такого события: под потолком висели гирлянды из бумажных и шелковых роз, на стены вывесили старинные гобелены, обычно спрятанные в местах, где их не смогли бы найти воры и насекомые, ковры на полу явно вычистили и намыли, как и сами напольные плиты; а еще вокруг суетилось такое количество слуг, как будто все сколь-нибудь богатые дома Слепого Дракона одолжили на этот день весь свой штат моранскому королю.

— Лони, а почему вечеринка вообще проходит у тебя, а не у Кимберли? — спросила Джули по пути.

— Потому что у нас дом самый большой, — ответил Авалон. — И не называй это ”вечеринкой”, пожалуйста, это званый ужин.