Глава 27. Золотой телец (1/2)

Уолл-стрит — маленькая тесная улочка в нижней части Манхэттена, ведущая от огромного проспекта Бродвея к побережью пролива Ист-Ривер. Старейшая улица пролегает всего через несколько деловых кварталов, и её можно легко пройти от начала до конца всего лишь минут за десять, но в час пик, как сейчас, она похожа на осиный рой. Здесь почти не осталось внушительных финансовых учреждений, как прежде: многие перебрались на Средний Манхэттен или другой берег Гудзона. Однако Уолл-стрит, как считают сами американцы — всё равно остаётся главным финансовым и торговым центром планеты, но отчего-то никто не спешит вспоминать, что всего несколько веков назад Уолл-стрит была крупнейшим в стране рынком работорговли, и как не старались облагородить сие место величественными ратушами, часовнями и жилыми домами, здесь во все времена приживался лишь бизнес. Это место будто притягивает деньги, и каждый, кто попадает сюда, надеется, что очень скоро непременно обогатится, однако есть и те, кто обходит Уолл-стрит стороной, ведь недаром поговаривают, что там, где водятся деньги — там жди и дьявола.

Название улицы проистекает от стены, являвшейся северной границей некогда голландского города Новый Амстердам<span class="footnote" id="fn_38332603_0"></span>. Используя рабский труд, к моменту войны с Англией была возведена двенадцатифутовая стена из древесины и земли, укреплённая палисадами. Она защищала поселенцев от нападений индейских племён, колонистов Новой Англии и британской армии. Жители проложили дорогу вдоль неё и назвали Уолл-стрит, что буквально означает «улица стены». Когда-то давно, в самом начале улицы рос огромный платан, возле которого продавцы и спекулянты барыжили ценными бумагами, и два десятка брокеров решили закрепить свою ассоциацию договором торговать только друг с другом, подписав «Платановое Соглашение». Это и стало началом Нью-Йоркской фондовой биржи.

***

Совещание было в самом разгаре, но Молох откровенно скучал. Данные, что выводили на большой прозрачный экран, он видел ещё вчера, и ничего нового в докладе его брокеров и аналитиков не оказалось. Отчуждённый взгляд застыл в одной точке, где-то на центре длинного стола из красного дерева, словно он полностью погрузился в мысли и перестал слушать докладчиков, но каждый из присутствующих здесь знал, что это не так. Молох всегда всё слышит и видит, словно у него повсюду глаза и уши, потому, даже меж собой его подчинённые старались больше помалкивать.

— Как видите, несмотря на все наши усилия, фондовые индексы продолжают снижаться.

— Прекрасно. — Наконец, подал голос Молох не поднимая глаз.

— Что же тут прекрасного, мистер Молох? — осторожно спросил удивлённый докладчик, переглянувшись с близсидящими коллегами, озадаченными ничуть не меньше. — Это же самый низкий уровень с начала года.

Мелькарт не спеша поднялся и под несколькими десятками глаз отошёл к панорамному окну, за которым простирался суетливый город, укрытый серой дымкой облаков и туч. Накрапывал тёплый летний дождь. Пятьдесят четвёртый этаж небоскрёба позволял разглядеть Нью-Йорк весь, словно детальный макет. Молоху нравилось подолгу смотреть отсюда на город. Как будто зависаешь между небом и землёй. Между Раем и Адом. Где-то внизу, вдоль Бродвея, в сторону готической церкви Святой Троицы, спешат люди, пытаясь укрываться от усиливающегося дождя. Крошечные, словно муравьи, они спешат по своим ничтожным делам, совершенно не задумываясь о том, что их век так короток. Глупые, приземлённые создания, из-за которых он тысячелетиями томился в заточении.

Вдали простирается серая, широкая лента Гудзона, а сбоку, там, где зеленеет островок парка Боулинг-Грин, виднеется бронзовая статуя исполинского быка — символа финансового района Нью-Йорка, олицетворяющего напористость и силу брокеров. Молох заказал отлить точно такую же себе, только поменьше и из золота, и поставил в своём кабинете. Это тешило его самолюбие и напоминало о том, кем он является. «Бык с Уолл-стрит», «Золотой Телец» или «Атакующий бык». Мало кто знает, что несколько десятков лет назад создатель статуи — тогда ещё никому не известный американский скульптор итальянского происхождения Артуро ДиМодика, тайно подбросил её к Нью-Йоркской бирже, страстно желая богатства и славы. Молох охотно помог воплотить этот замысел, заключив с ним сделку, и ДиМодика создал быка, корпя над ним два года, и после долго выбирая подходящее место для установки. Выбор пал на здание Нью-Йоркской биржи. Под Рождество, ДиМодика вместе с помощниками тайно привёз статую, но к своей досаде обнаружил на запланированном месте рождественскую ёлку. До прохождения полицейского патруля оставались около четырёх минут, и он объявил помощникам: «Бросьте быка под ёлку — это мой подарок городу».

Появление Быка стало большим событием, ему даже посвятили первую полосу газет. Поначалу подарок не оценили — властям и боссам биржи не понравилось, что скульптура появился без их ведома, да ещё и фактически посреди улицы, устроив крупную пробку. К вечеру полицейские раздобыли кран и увезли Быка на склад в Квинсе, но общественности он понравился. Успевшие увидеть его граждане устроили акции протеста, и вскоре статую вернули, однако установили на площади Боулинг-Грин. С тех пор «Атакующий бык» превратился в одну из визитных карточек Нью-Йорка. Формально, скульптура до сих пор установлена лишь временно — но очевидно, что Бык останется на месте навсегда. Множество туристов, и даже биржевых клерков натирают его гениталии, считая, что они приносят удачу и богатство.

Как и желал, ДиМодика до конца жизни купался в деньгах, ездил на «Феррари», много путешествовал, и главное — благодаря «Золотому Тельцу», обрёл ту мировую известность, о которой всегда мечтал, а Молох получил место поклонения, ибо Бык олицетворял признание его как божества денег, богатства, стяжательства и жадности. Он невольно вспоминал те времена, когда финикийцы и хананеи поклонялись ему вместо Создателя, и чтоб добиться его милости, несли в жертву не корзины с фруктами и скот, а собственных детей!

Тишина висела несколько длинных минут.

— Мистер Молох…

— Через пару дней Федрезерв примет новое решение по ключевой ставке, а это значит, что торговая сессия откроется ростом котировок акций. Мы изрядно наваримся и привлечём новые финансовые потоки. Дела стремительно пойдут в гору.

Молох чувствовал спиной, как по конференц-залу волной прошлось

замешательство, ведь никто из них ни о чём таком даже не слыхивал.

— Откуда информация? С чего вы взяли, что…

Молох всё же повернулся и с прищуром глянул на наглеца, что осмелился сомневаться в его словах и тот мигом замолк.

— Откуда информация — не имеет значения. Важно лишь то, что вы будете делать так, как я скажу, и тогда каждый из вас окажется в выигрыше. Надеюсь, это понятно?

— Конечно, сэр.

Молох вдруг застыл как вкопанный, видение посетило, как всегда, внезапно, и его взгляд стал пустым и бездвижным, все звуки затихли. Внутренне он переместился совсем в иное место. Зрачки закатились, мышцы окаменели. Молох увидел небольшое озеро, окрашенное в красный, оно бурлило как гейзер, и сначала казалось совершенно пустым, но уже через секунду, изойдясь пеной, стало являть на поверхность знакомую фигуру нефилима, который, как думал Молох, давно сгинул в Аду. Рейвен Райт… Звезда — это имя Молох впитал со всеми прочими знаниями и памятью Мелькарта, при слиянии сущностей.

Также он имел сведения о том, что Звезда — единственный прямой потомком Люцифера. Последней дверью, что могла освободить Короля всех падших и выпустить в этот мир. Нефилим поднялся из пенящихся кровавых вод, взгляд его горел алым пламенем, вороные крылья расправились за спиной, и по ним Молох узнал, что перед ним уже не «немощная» оболочка отпрыска, а сам Люцифер, исполненный сил и ненависти ко всему сущему. Видение быстро трансформировалось. Точка на карте Европы сменилась сумбурной баталией на том же водоёме. И перед взором Молоха замелькало множество смазанных фигур, большая часть из которых не являлись людьми. Среди них он также опознал Шеннон и Мартти, что уже не являлись нефилимами. Старые знакомые Мелькарта, которые должны были погибнуть на вулкане, но каким-то чудесным образом оказались живыми и здоровыми. Всё оборвалось.

Молох очнулся в холодном поту, на стуле в конференц-зале, под пристальными взорами своих подчинённых. Они были обеспокоены, подносили к его губам стакан с водой, лепетали что-то о докторе, о необходимости отдыха.

— Оставьте меня. — Выдохнул сумбурно Молох, отодвигая от своего лица чужие руки.

— Мистер…

— Вон! — взревел неожиданно Молох, подскакивая как ошпаренный и разметав сердобольных сослуживцев. — Все вон!

Ошарашенные, сбитые с толку люди быстро покинули помещение.

Он отёр лицо, в ужасе осмысливая всё, что увидел. Впервые за год на земле Молохом овладело нехорошее чувство беспокойства. Он не знал, как интерпретировать это видение, и что делать. В одном он точно был уверен — в каком месте искать нефилимов… или падших. Среди которых, как минимум, коварный Велиар. Нужно хорошенько всё обдумать, как говорили римляне: «Торопись медленно». Вопреки присущей Молоху манере решать всё молниеносно и грубо, тут необходимо проявить осторожность и воспользоваться рассудительностью помощника. Им оказался Абигор — демон-воин, которого Молох предусмотрительно прихватил с собой. Он служил Молоху ещё в Аду и имел богатый опыт в войне, как на земле, так и в иных измерениях. Прекрасный тактик и стратег, искусный воин, которому Молох подобрал подобающее человеческое тело, дабы тот мог наслаждаться всеми благами материального мира, недоступными ему прежде, и раболепно служить своему хозяину, будучи его должником. Вечером того же дня Молох принимал у себя Абигора. И за ужином они обсуждали план действий.

— Значит… последыш Люцифера выжил. — Беспокойный глоток красной жижи из бокала, которую можно было бы принять за вино. — Люцифер на свободе, а я только сейчас об этом узнаю!

— Нет. Будь так, он бы обозначился в первый же день, — Абигор положил в тарелку сразу несколько стейков.

— Тогда что? Нефилим выбрался из пекла не тронутым? Как?!

— Если это и случилось, то он вряд ли остался в своём уме.

— Мне можешь не рассказывать! Но я чётко видел, что он не «овощ», даже умудрялся биться с кем-то.

— Хм. Тогда, этот… — поморщил густые белёсые брови Абигор, — Рейвен, действительно особенный. Во всяком случае, только благодаря ему мы сейчас здесь.

— Предлагаешь отблагодарить его? — взъелся Молох.

— Нет, что ты, я лишь хотел сказать, что раз он сумел отказать Люциферу и вернуться невредимым, то стоит быть осмотрительными. В наших кругах бытует слух о существовании некой группировки нефилимов, отказавших своим предкам в свободе. Что-то вроде сопротивления. Не до конца ясны их мотивы и цели, но предполагаю, что Рейвен может быть их предводителем.

— Кучка слепых котят нам не помеха, я легко передушу их. — Молох переломил запечённые рёбрышки и жадно принялся их грызть.

— Всё так. Но разве ты не говорил, что видел среди них Велиара?

— Он может быть и не с ними, — чавкая ответил Молох, облизывая засаленные губы, хотя рядом на столе лежит свернутая салфетка. — Велиар не пошёл бы против себя же, он один из нас.

— А я помню, что он и в Аду не был твоим горячим поклонником, Молох. И дерзко выступал против, прошу заметить, твоих действенных методов.

— Что есть, то есть… — Бык призадумался, обсасывая измазанные жиром пальцы. — История становится всё запутанней.

— Но ты, как всегда, во всём блестяще разберёшься. Нет ничего в этом мире, что смогло бы тебя сломить, хозяин. — Залебезил беловолосый широкоплечий детина, по виду едва вошедший в совершеннолетие.

Молох был падок до лести, о чём знали все, включая Абигора, но только этот пройдоха умело пользовался ею. Вот и теперь он заслужил в свой адрес самодовольную улыбку Молоха.

— И что же делать? Ждать или…

— Тогда распорядись, чтобы заправили самолёт. После ужина я планирую посетить Европу.- Отличное решение. Ты очень прозорлив.

К столу подали последний поднос, накрытый золотым клошем. Его поставили перед Молохом со словами:

— Ваш десерт, господин.

Клош вспорхнул вверх, поднимая за собой пар от свежеиспечённого блюда, являя взору то, что некогда было головой пятилетнего ребёнка.

***

Вся эта затея с объединением Рейвену категорически не нравилась, а видя сомнение других нефилимов, его собственные только росли. Он прекрасно осознавал, что каждый день мир людей, пока врата стоят нараспашку, подвергается опасности, ведь демоны — это не нефилимы, им не ведомо сочувствие и милосердие, они разгневаны длительным заточением и ждут возможности отыграться на людях за низвержение, и не пощадят никого на своём пути.

И всё же он сейчас больше боялся за тех, кто был ему дорог. Вот так эгоистично и просто. Что, если после закрытия врат, Касикандриэра вернётся в Ад вместе с Шеннон?! Он сойдёт с ума, если сестра не вернётся, и, будучи так близко к этому, оказался совершенно не готов, тем более, что ему даже не довелось с ней нормально попрощаться. Он злился, думая о том, что Шеннон так просто бросила его, отдавшись ангелу. Сотни раз вспоминая последний разговор с сестрой, он терзался чувством вины за то, что пока была возможность, так мало говорил, как она для него важна. Нефилим поймал себя на мысли, что не хочет закрывать врата. Так, сестра хотя бы частично будет рядом, пусть даже как оболочка.

Второй причиной не спешить запечатывать врата был Мартти — пока тот во власти Велиара, он тоже рискует стать пленником Ада. Он скорее он сам отправится в Ад сам, чем позволит Мартти оказаться там! По крайней мере, так будет справедливо, ведь Рейвен всегда плевал на других и ни во что не ставил чужие жизни. Появление Мартти всё кардинально изменило.

Сейчас они собрались в холле гостиницы своего штаба, желая обсудить грядущий союз с храмовниками. Конечно, здесь были не все. Касикандриэра выбрала самых сильных, вдумчивых и прозорливых нефилимов, чтобы определить дальнейшую стратегию действий, и обсуждение тянулось уже без малого час. Рейвен больше молчал, отвечал, лишь когда его спрашивали, однако остальные никак не могли прийти к согласию, спор продолжался.

— Как вы не понимаете, это такой шанс! Мы не можем его упустить! — Ангел начинала терять терпение. На вечно бледных щеках Шеннон появился приятный здоровый румянец.

— А что, если это уловка? Вдруг так Ватикан пытается заманить нас в свою ловушку?

— Я тоже так думаю! Всё это шито белыми нитками! Мы же не идиоты!

— Да послушайте, — пыталась достучаться до них Касикандриэра, — какой смысл им было предлагать союз, особенно после того, как мы уничтожили одну из Властей? Вы же знаете, как Ватикан ценит этих существ! Подумайте. Если они проглотили такую потерю, значит…

— Нет, Каси. Тут что-то не так. Сама посуди. Слуги Ватикана обкладывали нас веками, загоняли в угол, как животных, убивали и мучили в своих лабораториях, а теперь, когда они сами в опасности, мы должны все забыть и помогать им?! Я против!

Зигфрид поднял руку, призывая соплеменников успокоиться. Нефилимы унялись.

— Но нам надо закгыть вгата и будет нелишним, чтобы люди нам не мешали. Я согласен с Каси, но понимаю и вашу позицию, и не пгошу забыть обиды, нанесённые людьми, и повиноваться им. Мы используем их, чтобы добиться своей цели, а дальше будет видно.

Ангел с благодарностью посмотрела на Зигфрида, чувствуя некоторый перелом во мнениях после его слов. Потом она повернулась в сторону праздно попивающего кофеёк Велиара.

— А ты что молчишь?

— М? — тот будто очнулся от глубоких раздумий, совершенно прослушав большую часть дискуссии. По возвращении с озера Велиар был непривычно молчалив, отстранён и немного мрачен.

— Тебя это не касается?

Все затихли, уставившись на единственного падшего, совершенно странным образом затесавшегося в круги сопротивления. Большинство скорее терпело этого лощёного увальня, не спешащего никому на помощь, и всякий раз, будто делавшего одолжение своим присутствием и участием. Его давно бы прогнали или попытались убить, не будь у него наиполезнейшего дара внушения, не раз вызволявшего их из бед. Впрочем, это случалось лишь тогда, когда Велиару самому грозила опасность и никак иначе.

— Что вы хотите от меня услышать?

— Вообще-то, твоё мнение насчёт союза с Ватиканом. — Терпеливо разжевала Касикандриэра.

— Так я же его высказал ещё на озере. Неясно выразился? Я не планирую возвращаться в Ад.

— А придётся. — Тихо себе под нос буркнул Рейвен, но Велиар его услышал и посмурнел ещё сильнее.

— Это неизбежно, — продолжила Касикандриэра, — ты знаешь, что когда я попаду туда, то позабочусь, чтобы все падшие вернулись на свои места.

— Откуда тебе знать, где моё место? Может быть, оно как раз здесь. Я нужен, меня любят. Полагаю, что такого поворота и Рейвен не жаждет, да, дорогой? — Велиар игриво подмигнул ему. Рейвен демонстративно покривился, но комментировать это не стал.

— Потерять сразу и сестру, и возлюбленного будет для него смерти подобно, да и я успел к нему привыкнуть. Что до остальных… — Велиар обвёл всех презрительным взглядом, — мне честно говоря наплевать, что с вами будет.

— Кто бы сомневался… — фыркнул один из нефилимов. — Ты эгоистичная скотина, Велиар, тебе тут не место!

— Да! — вторили ему несколько голосов.

— Гнать его в шею! Всё равно Мартти уже давно нет. А может, больше и не будет.

— Заткнитесь! — рявкнул Рейвен, сжимая кулаки. — Не смейте говорить такое при мне.

Велиар заулыбался, ощутив волну возмущений и споров, которую ему удалось поднять.

— Как же я устал от вас. Отдохну, а вы пока решите, что будете делать. Идём, страсть моя, мне требуется твоя ласка. — Последнее он шепнул Рейвену, проходя мимо, а потом громко добавил. — Кстати, совершенно никакой разницы нет. Что бы вы ни выбрали, финал будет один — или воссоединитесь со своими основами, или… умрёте. — С этими словами и под всеобщее возмущение Велиар удалился к себе в номер.

— Каси, когда этот бардак кончится? — возмутились нефилимы. — Почему он до сих пор среди нас? Ему ничего не стоит предать.

— Уймитесь, — попыталась усмирить споры Каси, видя, как вскипает гнев Рейвена, готового защищать Мартти. Его аура опасно вспыхнула, и она уже чувствовала исходящий от него жар. — Каким бы уродом и эгоистом ни был Велиар, он много раз спасал ваши спины от лихой пули храмовников. Не вам решать его судьбу. Никому из вас. — Процедил сквозь зубы Рейвен. — И между прочим, Власть завалил именно Велиар, а не кто-то из вас.

— Беги малыш, твой трахаль тебя уже заждался, — выдал один из нефилимов, пытаясь посильнее задеть Рейвена, и ему это удалось, однако, встретив озабоченный взор сестры, он подостыл и не стал разжигать конфликт дальше.

— Да, пойду, пока он не начал без меня.

Велиар, дождавшись, когда Рейвен войдёт в номер, тут же прижал его к двери, захлопывая её.

— Мой сладкий Пирожочек, — прошептал он в самые губы нефилима, — я сегодня так утомился этой суетой, иди сюда. — Велиар собственнически накрыл ладонью ширинку Рейвена.

— Не называй меня так. Я уже не раз просил тебя об этом, — раздражённо отвел взор Рейвен. Он не сопротивлялся. Не мог. Едва лицо Мартти оказывалось ближе, чем в паре шагов от него и мысли сразу путались. Он много раз корил себя за эту слабость, но, когда на него вот так смотрели глубокие, синие, словно морская пучина глаза Мартти, он терял волю, даже без ментального воздействия со стороны Велиара. Рейвен не раз давал себе слово, что вот сегодня он точно скажет «нет», но стоило Велиару-Мартти приблизиться, легко коснуться, и вся его воля мгновенно рассыпалась в пыль.

— Стоп, — задыхаясь вдохом, Рейвен поймал его руку у себя между ног и сжал. Волоски по всему телу тут же встали дыбом, словно по коже пропустили электрический разряд. — Я пришёл не за этим, а… поговорить с тобой.

Велиар недовольно скривился.

— Хочешь испортить такую чудесную ночь? Сегодня и так было слишком много слов. Давай поговорим потом… когда-нибудь. Я желаю занять свой рот другим делом. — Он начал покрывать поцелуями шею Рейвена и стал спускаться ниже, норовя освободить его от оков одежды.

— Боже…— зажмурился Рейвен, судорожно сглатывая, когда обжигающе горячие губы искусителя добрались до ключицы, а натянутый Велиаром воротник футболки слегка затрещал под его назойливыми пальцами.

— Не поминай всуе, но зови меня так. — С придыханием произнёс Велиар, разорвал футболку и припал к маленькому тёмному соску, играя с ним кончиком языка.

Расстёгнута пуговица, разведена в стороны молния брюк и высвобождено очевидное нетерпение чернокрылого нефилима, и оно было тут же обласкано. Жадно и влажно Велиар принялся охаживать тело любовника, наслаждаясь властью над ним.

Затем Рейвен был брошен на кровать, а на пол слетели остатки одежды и обуви, и два голых тела, тесно прижавшись друг к другу, хотели быть едины. Велиар никогда бы не признался даже самому себе, что стремился обладать этим нефилимом не только физически. Что где-то в глубине пустой души, он страстно хотел наполниться им настолько, чтобы ощутить то, что чувствовал Мартти. Любовь. Невозможность быть, без Рейвена. Для него это было слишком очевидной и губительной слабостью, а значит, и глупостью.

И теперь, когда он окунался в горячее лоно и наблюдал, как бьётся в страстной агонии потомок Люцифера, Велиар метался меж двух желаний — заставить его стонать от наслаждения громче или убить. Ладони легли на шею Рейвена и слегка сдавили её, заглушая стоны, но так и не смогли сжаться достаточно сильно, чтобы придушить. Это злило и заводило одновременно. Никто, кроме Создателя и Люцифера прежде не имел права властвовать над Велиаром. И он стал врываться в Рейвена резко и глубоко, будто хотел тем самым причинить боль, отомстить за это своё безволие и слабость.

Никогда прежде их ночи не были столь горячи и разнузданы, и хотя разум Рейвена витал, пока тело наливалось огнём страстей, где-то на краешке сознания он уловил некую перемену в партнёре. Пряди его чёрных, взмокших волос скользили между их губами, когда они целовались. Мартти был то нетерпеливо яростным, то до одурения чувственным, и аура его также истерично меняла цвета с ярких всполохов на явную агрессию, а потом резко снова переливалась вожделением. Но среди алых и бордовых цветов вдруг ненадолго появилась нежно-розовая дымка. Рейвен успел узреть её из-под подрагивающих ресниц, но потом его сразу унесло в водоворот быстро приближающегося оргазма.

Он стонал от удовольствия, и это было прекрасно. Его пальцы исступлённо сжимали плечи и лопатки Мартти, оставляя на них глубокие царапины, а когда он оказался у черты, то пропустил вздох и резко подался навстречу любовнику, чувствуя, как внутри разливается пожар, а тугой узел у основания его члена вдруг растаял, даря ощущение полной свободы и лёгкости. Велиар с упоением впитал мощнейший взрыв энергии, это было самым сладким в его незавидном положении полуслившейся сути с Мартти. Нечто новое для падшего от частички нефилима. Когда их страсть потухла, и Велиар лёг рядом с Рейвеном, переводя дыхание, то спросил:

— Признай, я ведь гораздо лучше Мартти в постели?

Рейвен полусидел, обнажённый. Согнутая в колене нога прикрывала стыд, он был совершенно расслаблен и оттого походил сейчас на одну из тех мраморных статуй в музеях, что изображают утомлённое божество, за исключением зажатой меж дрожащими пальцами сигареты. Нефилим нехотя повернул к Велиару голову.

— Не льсти себе, — Рейвен пустил в лицо Велиара струйку сизого дыма и снова глубоко затянулся.

— Если меня каким-то несуществующим способом уберут из этого тела, ты будешь дьявольски скучать по мне. И хотя член останется тот же, я владею этим инструментом куда искуснее.

— Ошибаешься. Раньше я тоже думал, как ты. Что довольно иметь красивое тело и уметь им владеть, но хорошим секс делает не только страсть. Страсть — искра, она лишь помогает огню разгореться. У тебя нет того, что распаляет меня, но это есть у Мартти. Его чувства. Они прорываются ко мне, даже когда ты подавляешь его. Когда мы вместе, я вижу, чувствую и впитываю его, а не тебя. И если бы не это, я никогда не позволил бы тебе к себе прикоснуться.

— Ой ли. — Хохотнул Велиар. — К твоему сведенью, это я придумал гомосексуальные отношения, я совратил первого мужчину, после чего он возжелал своих сыновей, а некоторые из тех продолжили совершенствоваться в искусстве однополой любви, в итоге склонив и женщин к подобному. Мне нет равных в этом. А ты лукавишь, и в этом, поверь, я тоже знаю толк. Меня не обмануть.

Велиар повернулся набок, перенял сигарету у Рейвена и, затянувшись, внимательно всмотрелся в его тёмные глаза.

— Ты прекрасно знаешь, что сейчас с тобой именно я, и минуты назад ты принадлежал только мне. Я могу владеть тобой, когда захочу, и ты не сможешь отказать не потому, что у меня это лицо и тело, а потому что я знаю, как вознести тебя на пик блаженства, сорвать все твои покровы стыда, тревоги, вины, страха. Люди издревле любили это, а нефилимы впитали эту черту от своей человеческой половины. Знал бы ты, скольких праведников, чужих мужей и жён я совратил, и все они кричали, что преданы кому-либо до гроба. Никакие убеждения, никакая любовь, никакие чувства… всё это тлен, Рейвен. Даже для вечно живущих чувства — атавизм, признак недоразвитости духа. Чтоб ты знал, настоящая любовь, это не то, что вы, смертные, тут выдумали, это не чувство, ограниченное во времени. Это Абсолют, не привязанный к материи, он не знает слов «я», «мы», «они», в нём вообще нет слов, он всюду и нигде… он всё… но в итоге — ничто, — Велиар докурил и пульнул окурок в открытое окно. Через секунду кто-то внизу громко матерился, — а ничто, ничего не стоит. Так что, не пытайся мне лгать, Пирожочек. Я тебе нравлюсь, Велиар или Мартти. Ты прикипел ко мне всецело. Вскоре тебе больше не придётся выбирать или искать себе оправдание, потому что я буду един.

— Сколько пафоса, — Рейвен лениво вытянул зубами из пачки новую сигарету и прикурил её от указательного пальца. Длинная речь демона его не впечатлила. Он поднялся и подошёл к нему вплотную и серьёзно посмотрел прямо в лицо. — Можешь сколько угодно рассыпаться в речах, но меня тоже не проведёшь. Там, на Теплицком озере, ты ведь пытался меня убить, как и полчаса назад. Думаешь, я идиот и не вижу твоих тщетных попыток меня грохнуть? Но ты не можешь причинить мне вред. Мартти не даёт тебе этого сделать. Значит, он не так бессилен, как ты выставляешь. Однажды он возьмёт над тобой верх, Котик. — Очередная струйка дыма почти щекотнула лицо Велиара.

— Ошибаешься. Просто я ещё недостаточно наигрался с тобой. Ты редкая особь, отпрыск моего дражайшего брата. Всё равно что племянничек. Вот я и медлю. Но будь уверен, придёт тот час…— Велиар прикоснулся к гладкой щеке нефилима, — когда эти руки, свернут твою сексуальную длинную шею, — он прошёлся кончиками пальцев от мочки уха вниз, — или вырвут твоё трепещущее от возбуждения сердце, — горячая ладонь спустилась к груди и невзначай задела сосок. — Впрочем, я надеюсь, что это случится не так скоро, и ты ещё мне послужишь.

Велиар прекратил ласку и отвернулся, таращась в окно, матерясь про себя оттого, что Рейвен был прав. Мартти в чём-то до сих пор слишком силён.

— Ты, кажется, что-то хотел у меня попросить? Теперь можно, ты заслужил. Проси.

Рейвен рассмеялся.

— Ну, ты даёшь. «Проси». Пошёл нахер из моей комнаты.

Он выставил Велиара за дверь, уже давно забыв о том, что именно хотел с ним обсудить, да и сейчас это было уже неактуально.

— Эй, а как насчёт вернуть мне одежду? Или ты позволишь всем любоваться моей красотой? — в ответ ему в лицо из едва приоткрытой двери полетел ворох одежды. — Фу, как грубо, Пирожочек!

— И учти, это было в последний раз! — громко возвестил Рейвен в уже закрытую дверь.

— Больше верь делам, нежели словам, — тихо усмехнулся падший.

Не успел Велиар пройти и пары шагов, как в его голове раздался грубый хрипловатый голос Молоха: «Я знаю, что ты там, Велиар. Я тебя чувствую. Могу я войти внутрь?»

Велиар: «Ох, как люди верно говорят — помяни чёрта…»

Молох: «Не заставляй меня ждать».

Велиар: «Как можно, дорогой друг, но боюсь, тебе тут никто не обрадуется, и понаделают в твоей уродливой шкурке несколько лишних дырок, не успеешь войти. Это, знаешь ли, больно», — он невольно прикоснулся к перевязанному плечу, которое совсем недавно узнало муки плоти от пули, и, хотя боль была не такой уж великой, Велиар был впечатлён новым ощущением, которое прежде мог наблюдать только извне.

Молох: «Не испытывай моё терпение пустыми речами, Велиар»

Велиар: «Неужели ты обзавёлся такой роскошью, как терпение? Отпуск на Земле тебе только на пользу», — Велиар спешно натянул брюки и помятую рубашку, оглянулся по сторонам, будто загнанный зверёк.

Молох: «И не ищи, куда бы скрыться, я тебя везде найду»

Велиар: «Вот ещё. Ладно, чего тебе нужно? Я вроде бы не лез в твои «величайшие» дела и на здешний трон прав не заявлял, хотя бесспорно, их у меня поболее будет».

***

Многие нефилимы были категоричны в отношении присутствия столь нежданного гостя. Касикандриэра тоже не обрадовалась, но и не препятствовала Молоху. Ему позволили войти. Хотя переговоры на тот момент уже закончились, и в холле остались лишь единицы, все как один с недовольством и настороженностью наблюдали сейчас, как разодетый в неброский кашемировый джемпер цвета слоновой кости «Бриони» и простенькие синие джинсы, один из верховных демонов Ада, вальяжно прошествовал вдоль диванов, осматриваясь и выбирая себе наиболее достойное место, коим оказалось отдельно стоящее кожаное кресло, знавшее времена и получше.