Глава 7 (1/2)

Засушенный лист нори хрустит, яркая сладость, смешанная с легким привкусом соли, оседает на языке, а обоняние ласкают тонкие запахи миндаля с медом. Тэхен медленно жует, не глядя доставая очередную чипсину из пачки, пока другой рукой прокручивает колесо мышки, просматривая дело за делом. Уже четвертый день практически безостановочно они с Чонгуком изучают все преступления за последние двадцать лет — взяли с запасом, чтобы наверняка, — однако нужного пока на горизонте не маячит. Несмотря на то, что молоток орудие для удара среди преступников вполне распространенное, раскраивают черепа до такой степени, что от лиц совсем ничего не остается, лишь единицы.

Они расширили зону поиска за пределы Сеула, на чем настоял Тэхен, ненавязчиво упомянув, что «мало ли Двойка когда-то был гастролером». Чонгук уставился недоверчиво в ответ на реплику, но согласился, не став задавать наводящих вопросов. Однако, кажется, все же заподозрил, что не все белые пятна чужой мотивации ему позволяют раскрасить.

А единственная мотивация Тэхена для этого решения — дежавю, указывающее прямо: то убийство, что похоже сильно, если оно не выдумано его мозгом, в Сеуле произошло очень вряд ли.

Так что пока Чонгук в отделе отсутствует — сообщил, что задержится по каким-то семейным делам, — а никто другой из тех, кто в здравом уме в семь утра на работу не приходит, еще не явился, Тэхен просматривает те расследования, которые проводились в Пусане и близ него, чувствуя, что именно там надо искать тщательнее. Что ему удается подтвердить в первый же час одинокой работы — когда он пролистывает заголовок очередного преступления, по его шее начинают бежать мурашки, и он тут же крутит колесо мышки обратно, возвращаясь к короткой заметке.

Нахмурившись, Тэхен дважды щелкает по кодовому номеру дела; его дыхание сбивается, когда на экране высвечивается с десяток фотографий — оно. Это то, что всплыло неясным воспоминанием в квартире убитого чуть меньшим недели назад. И пусть выглядит не идентично совсем, все же внутреннее чутье трубит, что ощущает связь Тэхен не зря.

Этому своему качеству он доверяет чуть больше, чем наверняка.

Лишь когда натыкается на то, что всплывало в сознании размытыми картинками, Тэхен вспоминает досконально, при каких обстоятельствах узнал о жестоком преступлении. Он никак не связан с делом пожара в детском доме лично — в те годы еще даже мыслей пойти в полицию не допускал. Услышал о расследовании гораздо позже, уже в университете, когда им на наглядных примерах показывали, с какой фантазией некоторые психи скрывают улики от полиции.

Пожар произошел немногим меньше пятнадцати лет назад в не самом благополучном приюте для сирот, и тогда помимо директора, в честь которого страшное мероприятие и организовали, пострадало несколько десятков детей, трое и вовсе сгорели заживо. История вообще какая-то мутная, ходили слухи, что в учреждении над детьми жестоко измывались, поэтому роль преступника надели на одного из подопечных.

Однако дело так и осталось висяком — скольких бы жителей когда-то большого здания ни допросили, никто из них не пролил и кроткого лучика света на подробности. Выяснили только одно — пожар лишь прикрытие жестокого убийства директора. Преступник не просчитал, что не любой огонь может уничтожить все следы, поэтому в дальнейшем по оставшемуся скелету вычислили, что, прежде чем тело сгорело, ему проломили голову так усердно, что вся лицевая часть черепа превратилась в крошку. Судмедэксперты по состоянию костей определили, что оружием убийства стал тупой тяжелый предмет, предположительно молоток.

Тэхен в параллельном окне открывает оцифрованное фото убитого на прошлой неделе, разворачивает снимок другого мужчины — сгоревшего — и сравнивает их между собой визуально. Учитывая повреждения последнего, сходства обнаружить практически не удается, да и сила ударов явно различалась, ведь, скорее всего, пятнадцать лет назад преступник был где-то примерно в подростковом возрасте, однако все же даже так они напоминают друг друга. Тэхен пишет на лежащем рядом клочке бумаги адрес детского дома, собираясь дальше искать зацепки уже непосредственно на месте. Кажется, выходные ожидаются насыщенными.

От более подробного изучения фотографий его отвлекает хлопок двери.

— Фу, как вы все есть тут можете, — доносится до него посторонний голос, звучащий брезгливо, но ни разу не вопросительно.

Отвлекшись от монитора и завидев чужака, Тэхен переворачивает лист с адресом буквами к столу, жмет на кнопки закрытия вкладок, не уверенный, что Чонгуку стоит знать о найденном — намекать ему на то, что Двойка как-то связан с Пусаном, пока совсем не хочется. Сначала нужно самому навести справки и определиться с тем, насколько информация оправдает себя и сколько связей с делом Кукловода в перспективе может выдать.

За время этих манипуляций мужчина, потревоживший стены его отдела ранним утром, успевает подойти к его столу и встать напротив.

— Господин Ким, — Сокджин приветствует кивком и, вопреки сказанной ранее фразе, улыбается мягко. Спрятав руки в карманы выглаженных светлых брюк, он перекатывается с пятки на носок; кожа его начищенных до блеска ботинок скрипит. — Меня Чонгук к тебе отправил. Он сегодня опаздывает, а мне срочно. Мне нужны все фотографии по первым шестнадцати жертвам Двойки. У Гуки там должно быть много неучтенки, которую он одержимо собирал.

— Он что-то узнал? — с подозрением спрашивает Тэхен.

Перегнувшись через стол, он хватает со стоящего рядом соседнего одну из больших и крайне тяжелых коробок, доверху наполненную фотографиями. Ставит ее перед Сокджином — пусть сам в этих сотнях снимков копается в поисках нужных.

— А, да, просил тебе передать, — широко распахнув глаза от удивления, когда перед ним открывают коробку, бормочет тот.

Он запускает изящную ладонь в «богатство», перебирает пару фотографий и цыкает недовольно. А затем уделяет внимание той папке, что принес с собой, зажимая под мышкой. Покопавшись в документах, он выуживает бланк, в котором Тэхен сразу узнает оформление типичного заключения штатного графолога бюро. Пальцы начинают зудеть нетерпением, потому что экспертизу пришлось ждать долго, пока графолог, признанный у них лучшим, мотался по городам в другой части страны в недельной командировке.

Ему передают заполненный мелкими буквами лист бумаги, и до того, как успевает прочитать строки, Тэхен слышит:

— Судя по типу начертания — доминант, легко адаптируется к смене обстановки, человек дела, рационален и целеустремлен, склонен играть по-крупному, — перечисляет Сокджин те характеристики, которые можно определить по почерку.

— А пол? — интересуется Тэхен, параллельно пробегаясь по строкам.

— Это же экспертиза почерка, а не тестики Бем<span class="footnote" id="fn_37597532_0"></span>. По характеристикам графолог топит за мужчину, но это не точно, — Сокджин вздыхает тяжко, а позже говорит то, что заставляет резко взметнуть голову: — Кое-что интересное все же есть: судя по наклону, округлостям и расстоянию между буквами, писал левша.

Тэхен замирает и смотрит мужчине в глаза, но секунду всего, а потом уводит взор ему через плечо на доску, где несколько дней назад появилась фотография нового трупа — мужчины, которому размозжили череп молотком. Даже с такого расстояния ему хорошо видно оружие убийства, оставленное по правую сторону тела. Не совсем явное доказательство, конечно, но все же одно из косвенных свидетельств, позволяющих говорить о том, что убийца — правша.

— Двойка правша, — произносит он задумчиво — во всех отчетах о жертвах судмедэкспертами это подтверждено за счет изучения характера разреза тканей.

— Ну… Фактически стопроцентно доказал, что цифры вырезал правша, первым я, а ко мне на экспертизу попали только одиннадцать последних трупов, — Сокджин мнется, топит пальцы в осветленных волосах. — Я пришел в бюро три с половиной года назад, до меня Двойкой занимался прошлый глава нашего отдела, а ему на тот момент уже седьмой десяток шел. Он не лез глубоко в ткани и подтверждал, что раны нанесены одним и тем же человеком и правой рукой, только визуально и по поверхностным признакам. Это не всегда полный гарант.

Он отходит назад, полуприсаживается на стол Чонгука, стоящий напротив, и скрещивает руки на груди; пальцы его правой ладони нетерпеливо стучат по плечу, немного прижимая складки нежно-розовой рубашки, будто ему очень сложно сдерживаться и нужно срочно чем-то заняться.

— То есть существует вероятность, что Двойка — не один человек? — спрашивает Тэхен недоверчиво.

— Да черт его знает, — жмет плечами Сокджин. — Почерк точно выдан ведущей рукой — слишком каллиграфичное написание; разрезы, судя по глубине и уверенности смещения лезвия, тоже. Возможно, убийца просто амбидекстр. Но нельзя исключать, что их двое, — он закусывает губу и проводит зубами по ней с нажимом, отчего та белеет. — Чонгук хочет проверить, нет ли вмешательства еще одной руки в цифры.

— У тебя получится по фотографиям определить точно? — интересуется Тэхен скептически — пока звучит как что-то совершенно нереальное.

— Не знаю.

Сокджин снова жмет плечами, а после парой изящных движений выуживает непонятно откуда скальпель — это происходит так быстро, что Тэхен просто упускает момент, когда инструмент появляется. По виду это лезвие отличается от тех, которые в среде судмедэкспертов пользуются популярностью: обычно в руках работников подвалов бюро мелькают остроконечные, самые простые, с треугольной заточкой, предназначенные для глубоких разрезов.

Сокджин же держит полостной — с серповидным кончиком, такой применяется чаще всего хирургами для сложнейших операций непосредственно внутри организма. Вопрос о том, зачем тот носит с собой всюду скальпель, навязчиво зудит на языке, но Тэхен его не задает, потому что мужчина продолжает:

— По скальпелю вообще сложновато определить направление разреза, слишком инструмент специфический, да и Двойка явно представляет, как им пользоваться и как нужно точить, чтобы он не рвал ткани. Я судил по наклону раны, глубине захода лезвия и его выхода.

Сокджин задумчиво смотрит на скальпель, прокручивает тот между пальцами отточенно, будто ежедневно только тем и занимается, что хирургическими инструментами жонглирует.

Взметнув голову и постучав по щеке лезвием дважды, он вновь схлестывается с Тэхеном взглядами.

— В зависимости от руки лезвие смещается немного, к тому же Двойка делал это на жертвах в сознании, так что был сопутствующий фактор — когда те дергались, оставались характерные насечки вне основного прямого разреза.

Он обхватывает скальпель правой рукой и показывает, как совершается разрез, немного дергая раз в пару секунд ладонью.

Затем повторяет то же самое с левой, демонстрируя, что лишние травмы оказались бы по разные стороны.

— Но такие мелочи определить можно, только если глубоко влезть в саму рану, иногда без микроскопа бесполезно что-то предполагать, — Сокджин опять плечами пожимает. — Получится ли определиться по фотографиям, без понятия. Но попытаться стоит.

От разговора их отвлекает дробь каблуков, что разносится эхом по кабинету, стоит двери снова открыться. Обернувшись, Тэхен замечает женщину лет тридцати-тридцати пяти в строгом брючном костюме, вышагивающую, будто хозяйка этого здания — расправив плечи и высоко подняв подбородок, она заходит туда, куда без приглашения ступать следует не каждому человеку. Достигнув центра помещения, она застывает посреди кабинета, осматривается по сторонам, поправляет ворот белоснежной блузки, торчащий из-под приталенного темно-синего пиджака в полоску. Проводит кончиком большого пальца под нижней губой, будто пытаясь поправить контур алой помады, и улыбается высокомерно, уставившись четко на Сокджина.

— Господин Ким, — кивает слегка, почти номинально, лишь намек на уважительный жест. — Не думала, что ты покидаешь свои подвалы до захода солнца.

— Все еще считаешь меня вампиром, Джису? — со смешком спрашивает тот.

Сокджин раскидывает руки для объятий, предварительно спрятав скальпель в карман брюк.

Но та лишь фыркает, на мгновение утратив часть визуального превосходства; ее темные брови, слишком выбивающиеся на фоне бледной кожи и высветленных волос, сползают кончиками к переносице.

— Разве я недостаточно людей помог тебе закрыть, неблагодарная? — надувшись, бормочет Сокджин. — Какими судьбами? Я думал, ты из своего кабинета только в суд выползаешь, змеюка противная.

— Ищу Юнги, — проигнорировав оскорбление, поясняет она, мазнув взглядом по столу названного, где о хозяине напоминает только кружка, в которой кофейный налет уже настолько осел на стенках, что бледный оттенок под ним практически не просвечивает. — Помощь нужна.

— Инспектор Мин сегодня решил взять внеплановый выходной, — с очевидной издевкой сообщает Сокджин.

— Опять накидался, идиот мелкий? — поморщившись, спрашивает женщина так уверенно, будто в воду глядит, а там, подобно фильмам про волшебников всяких, как в омуте памяти прошлый вечер Юнги транслируется.

— Обожаю вашу токсичную любовь, — прижав руки к груди, вдохновенно поет Сокджин, на что Джису кривится сильнее, отчего ее лицо теряет всю красоту. — Что случилось? — заинтересованно спрашивает он.

Она подходит ближе, раскрывает висящую на локте деловую бордовую сумку крайне примечательного и далеко не бюджетного производителя и, достав оттуда скрепленные скобой листы, передает мужчине.

Сокджин, бросив взгляд на первую страницу, присвистывает:

— Какие люди примечательные. Чонгук заценит.

— Чонгук вернулся? — тут же оживляется женщина, мимика богатая становится доброжелательнее и мягче, словно штиль полный в душе вот-вот наступит. — Почему я не в курсе?

Тэхен едва сдерживается оттого, чтобы глаза не закатить. Нет, ну правда, создается впечатление, что вокруг старшего инспектора крутятся все, кто ступает на порог тринадцатиэтажного здания бюро.

— Уже как полтора месяца в стране, но особо не светится, — Сокджин тут же хлопает себя по лбу. — Точно. Какой я невнимательный, — он указывает рукой на Тэхена. — Познакомься, новый напарник Чонгука.

— Они больше с Юнги не работают? — уточняет она; уголки ее губ опускаются, когда Сокджин качает головой. — Жаль, хороший был тандем. Эффективный, — а после снова улыбается по-деловому и протягивает Тэхену ладонь, сделав шаг к его столу. — Со Джису, самый лучший прокурор этого города.

Он встает, пожимает хрупкие пальчики, немного склонив голову, и тоже представляется:

— Ким Тэхен, полагаю, не самый паршивый полицейский этого города.

Его запястье тут же крепко стискивают, немного царапая выкрашенными алым длинными ногтями. Женщина щурится, изучая его, а после отступает, отпуская чужую руку.

— Надо же.

Она снова лезет в сумку, достает несколько фотографий и, закусив губу, просматривает их бегло.

Выбрав из них одну из самого конца стопки и отложив другие на стол, приближает снимок к своему лицу.

— Точно Ким, не признала, — она поднимает взор на Тэхена. — Не ожидала увидеть подобные кадры в единственной следственной группе, в которой ни одной купленной крысы. Хорошо его знаете?

Под тихий смешок Сокджина черты Тэхена ожесточаются на необоснованные претензии, высказанные между строк. Когда женщина поворачивает к нему изображение, все становится ясно моментом — там он сам, улыбаясь, общается с сыном председателя крупнейшей сети электронных технологий их страны, которого считает тем еще ублюдком, если быть откровенным. Но по снимку и не скажешь, что в запечатленный на бумаге момент они с Ли Минхеком — так зовут мужчину — с лицемерной доброжелательностью в чертах друг другу угрожают.

Если бы Тэхен не присутствовал при этом годичной давности разговоре лично и не стал непосредственным участником, решил бы, что на снимке двое близких друзей.

— Для двадцати трех лет знакомства знаю достаточно, — отвечает он честно.

Ему интересно, как поступит женщина дальше.

Он опускается обратно на стул, не позволяя себе отвести взгляд от чужого — жарящего подозрениями до самого нутра.

— Минхек, тридцать один год, заместитель председателя крупнейшей компании по производству интегральных микросхем. Кажется… — Тэхен задумчиво стучит пальцем указательным по нижней губе и расплывается в ехидной улыбке, — шестнадцатый в списке богатейших людей страны. Не очень высоко, на самом деле, один из их полупроводниковых заводов недавно прогорел. Мразь редкостная.

С последними словами брови Джису взлетают высоко, рот немного приоткрывается — не ожидала, похоже. Она пару секунд держит паузу, но затем подбоченивается и спрашивает:

— А на каком месте в списке вы, господин Ким? — она произносит это презрительно, явно на дух не перенося всех, кто находится на высоких ступенях в социальной иерархии общества.

— Даже не знаю, ни на каком, вероятно.

Тэхен плечами жмет, опуская тон до едко раздраженного. Он не бесится по-настоящему, но достигает нужного результата.

Джису чуть вздрагивает, все же опасается, пусть и тявкает, будто болонка породистая.

— Среди моих активов всего две квартиры и три машины, не считая всяких мелочей, больше у меня ничего нет, — Тэхен разводит руками. — На моих счетах нет состояния, достойного шейха, за мной даже ни одного захолустного магазинчика не числится. Вы хотите меня в чем-то обвинить?

— Хочу уточнить, откуда у рядового полицейского машина за шесть миллионов долларов, которая стоит на парковке, — ядовито шипит Джису. — Она же ваша, господин Ким?

И давит интонациями, выделяя фамилию.

— Девять миллионов. И да, моя, — Тэхен кивает. — Подарок отца на день рождения. Он, если вдруг вы не в курсе, — на этом моменте он прерывается на смешок тихий, потому что вот эта девка точно о нем знает достаточно, пусть в лицо сразу и не признала, — порядочно зарабатывает на посту мэра города, а помимо этого нашей семье уже несколько поколений принадлежат сеть ресторанов по стране и три элитных отеля на Чеджу. Но можете поинтересоваться у него лично, откуда у нас деньги.

— Допустим, — Джису ожидаемо осекается. — А то, что Ли Минхек за последний год изнасиловал трех женщин, но адвокат их семьи тварь беспринципная, а они сами щедро платят всем, кто хоть как-то может повлиять на судопроизводство, вы тоже знаете?

Тэхен моментально мрачнеет, сбрасывая все напускное.

Грызться с дамой, внезапно решившей проверить его на вшивость, пропадает всякое желание, потому что упоминание старого приятеля хорошо совсем не делает. Они с Минхеком действительно знакомы давно и знакомы близко — какое-то время даже общались предельно тесно, пока в одной школе, в которой обучение по цене соразмерно бюджету маленького городка, учились. У них тогда была тусовка с детьми из плюс-минус одинаковых по положению семей, и вспоминать этот период Тэхен любит не особо — он никогда не косячил так сильно, как в те лихие деньки.

Однако в какой-то момент — во время последнего года обучения — они с Минхеком разошлись по углам ринга очень неприятно, с тех пор видятся редко и каждый раз, когда это все же по нелепому стечению обстоятельств случается, зубоскалят, как псы на цепи, никак не способные сорваться, чтобы глотки друг другу порвать. В последний раз, запечатленный на снимке Джису, они едва не схлестнулись по-настоящему, лишь еще одна старая знакомая, что когда-то давно была подругой для обоих, смогла их остановить. После внезапно помер дед Минхека и в обход отца оставил внуку все сеульские филиалы их предприятий в наследство; мудак свалил из Пусана с концами и на тусовках, на которые отец периодически ультимативно таскает Тэхена, они не пересекались.

Совсем не удивляет, что Минхек вырос в еще большего ублюдка, чем до этой секунды ему казался. Тот и подростком был способен на разного рода мерзости.

— Не знаете, — видимо, по канкану эмоций на его лице догадывается Джису, и ее взгляд смягчается. — Чонгук, говоришь, его напарник? — спрашивает, повернувшись к Сокджину. — Неужели честный?

С последним она опять обращается к Тэхену, на что он лишь жмет плечами.

— Не зарывайся, Джису, — влезает в диалог Сокджин. — Не ты ли всегда твердишь, что нельзя кидаться на людей без доказательств?

— Ладно, — та прикрывает глаза, вдыхает глубоко, отчего пиджак на ее аккуратной груди привлекательно натягивается, потом протяжно выдыхает и смотрит на Тэхена снова. — Прошу простить мое неподобающее поведение. Ли Минхек заноза в моей заднице целый год. Мне никак не удается дело даже до одного заседания довести, он все время ускользает от правосудия, и я совершенно не представляю, как его подловить.

— Никаких обид, — решает не сучить Тэхен.

Враг моего врага и все такое.

Закончив с недоразумением, Джису уточняет у Сокджина, когда можно будет застать Юнги на месте, они переговариваются еще о чем-то, но Тэхен уже не прислушивается; те удаляются спустя пару минут под громкие стоны того Кима, что в подвалах будни рабочие проводит и вынужден тащить туда объемную коробку, что весит с десяток порядочных кирпичей.

Дождавшись, когда вокруг воцарится тишина, Тэхен вновь раскрывает фотографии на экране компьютера, кладет перед собой заключение графолога, упирается локтями в стол и, сцепив пальцы, опускает на них подбородок. Он покусывает губу, бегая взглядом между снимками и бланком с вердиктом о ведущей руке, и хмурится. Сравнить почерк со стикера и почерк на открытке, оставленной рядом с телом Ли Хан, нет никакой возможности — последний нацарапан печатными буквами и совсем неподходящим инструментом, чтобы по специфике начертания определить черты характера. Будь это иначе, подтвердить наличие двух человек вместо одного удалось бы лучше, если бы поздравительную картонку оформлял кто-то другой.

Пока гипотеза Чонгука и Сокджина звучит как невозможная к доказательству. Однако все же…

Все же звучит достаточно правдоподобно, чтобы об этом серьезно задуматься.

Ведь и правда: а почему они ни разу не предполагали, что Двойка действует не в одиночку?

* * *Тэхен рассматривает контингент бара, где какого-то черта опять коротает пятницу, и со странной для себя уверенностью констатирует, что в этот раз ему не хочется свалить в ту же секунду. Он сидит в одиночестве уже с полчаса примерно, отделившись от остальной следственной группы и еще пары человек, которых Мару заставила выделить вечерок для пообщаться в честь ее очередного «восемнадцатилетия», и наблюдает за людьми со стороны, пытаясь определить, как относится к той разнице, что стоит огромным ярким маяком между тусовками этих людей и теми, к которым привык он сам.

Раньше он никогда не развлекался с теми, с кем работал в своем отделе в Пусане, потому что дружеских отношений внутри их коллектива так и не сложилось. Они могли пообедать вместе изредка, поужинать — это совсем уж крайняя ситуация, почти предвестник апокалипсиса. Обычно их внерабочие пространства друг с другом не пересекались. А досуг Тэхен предпочитал до событий последних четырех с небольшим месяцев проводить с теми приятелями, с кем все еще сохранил общение с детства: остались рядом всего два мужчины, от которых не тошнило, и одна женщина — та, даже если бы он захотел от нее свалить, догнала бы его и цепью к себе приковала, настолько она его всегда обожала.

Тэхен не считает это настоящей дружбой, но отношения у них достаточно близкие, да и предпочтения схожи в целом, что позволяет временами отдыхать от работы и собственных загонов, просто отдав себя на милость подходящему обществу.

Вторая следственная группа сеульского бюро уголовного расследования разительно отличается от его прошлого места работы тем, что все ее работники повязаны прочными канатами дружбы. В эту же связку легко вписываются один судмедэксперт из подвалов и один хозяин из кофейни на цокольном этаже — даже по случайному взгляду понятно, насколько все эти люди близки. И Тэхену, признаться, любопытно наблюдать за динамикой отношений внутри коллектива — такой себе социальный эксперимент с рядом вопросов:

Достанет ли Чонгук Мару до такой степени, что она вытащит из кобуры заряженное табельное?

Кто первым расквасит оппоненту нос: Юнги или снова-да-Чонгук?

Задушит ли Сокджин в объятиях вы-не-поверите-кого однажды?

Вцепятся ли Сокджин и Хосок в глотку собеседнику, ведь, судя по перебранкам, они друг друга любят не очень? Почему это происходит? Неужели тоже из-за одного старшего инспектора?

Как они уживаются и так хорошо функционируют единым организмом, если внутри столько нерешенных проблем?

Тэхен пытается разобраться. Получается пока, если честно, не очень.

— Ну как ты? — отвлекает его от размышлений подошедший со спины Намджун. Он обходит диван, на котором сидит Тэхен, и присаживается рядом, принеся с собой бокал, заполненный наполовину, и опустошенную на треть бутылку. — Чонгук тебя измотал?

— Да не особо, — отвечает Тэхен, покручивая против часовой стрелки стакан, из которого едва ли пригубил за весь вечер, и наблюдая за тем, как янтарного оттенка жидкость плещется, то и дело волнами набегая на стеклянные стенки.

Он не лукавит. Быть может, для рядового полицейского темп Чонгука и кажется чем-то из ряда вон, однако Тэхен и сам недалеко ушел. Он точно так же ставит работу на первое место уже много лет и очень часто предпочитает ее всей остальной жизни, откладывая на завтра не только другие важные дела, но и сон. Тем более в те моменты, когда ежедневная рутина перестает ощущаться лишь таковой, а поджигает внутри тонкий фитиль, который, тлея, согревает и приносит хотя бы толику удовольствия.

Сейчас свеча в груди Тэхена пылает сильнее, чем за все годы службы в полиции. Даже если захочет, он просто не в силах притормозить, слишком уж боится, что, если возьмет минутку и выдохнет, этим самым выдохом крохотный огонек и потушит тут же.

— Странно. Обычно он та еще зверюга, — хмыкает Намджун с намеком на веселье. — Чего ушел? Тяжело вписаться? — спрашивает озабоченно.

Вопрос сразу делает диалог странноватым, потому что Тэхен не привык, чтобы на работе подобным интересовались.

Все, что не вписывается в расследование, остается за стенами бюро — непреложное правило в его практике.

— Адаптироваться в коллективе, в котором все участники знают друг друга тысячу лет, всегда сложно, — задумчиво продолжает Намджун. — Чимину хотя бы с Юнги повезло, а у тебя проводник та еще задница.

— И его все равно все обожают.

Тэхен чуть наклоняет бокал, жестом указывая туда, где за другим столом сидит вся собранная компания.

— Так мы знаем его миллион лет, привыкли, — жмет плечами Намджун. — Да и первоначально именно вокруг него сложился коллектив. Ну и остальных тоже он за собой притянул. Джин и Хосок в лучшие времена постоянно с нами тусили, — он улыбается широко, обнажая ровный ряд белых зубов, но потом, покачав головой, мрачнеет. — Когда Чонгук в отпуск ушел, без него все развалилось.

— Да ну.

— Ну вот смотри, — он усаживается удобнее, широко расставляет ноги и, умостив на колено стакан, начинает повествование: — Джин и Чонгук знают друг друга с детства. Они знакомы лет двадцать уже и друзья из той категории, которые «Я за тебя помру! Нет, это я за тебя помру!». Сколько я Чонгука знаю, он по таким местам, — Намджун обводит рукой помещение, — без Джина вообще не ходит.

Пока Намджун рассказывает, уходящая на перекур Мару подлетает к Чонгуку со спины и, обняв за плечи сзади, чмокает в щеку. Тот тут же выбирается из ее объятий с громких возгласом и демонстративно трет место поцелуя, будто пытается след помады стереть, однако Мару губы ни в жизнь не накрасит, собираясь на работу.

Женщина громко хохочет, его передразнивая. Намджун поддерживает ее эмоции тихим смешком и продолжает:

— Мару познакомилась с Чонгуком, когда только в отдел пришла, она еще совсем девчонкой молодой и неопытной была, а он подростком отцу обеды таскал на постоянке, пока в свою элитную школу не улетел. Там позже уже Мару с мужем с его родителями где-то сошлись, я точно не знаю, что там за отношения, но, судя по тому, как Чонгук ноет вечно, что Мару его матери докладывает все косяки, они дружат.

— Элитную школу? — выцепляет из набора слов Тэхен то, что представляет для него наибольший интерес. Точнее кто.

— Он в Штатах несколько лет перед универом учился, я не помню названия. Там программа узкоспециальная, упор на психологию огромный, все лучшие профайлеры выходцы оттуда. Его отец целенаправленно готовил себе преемника, так что у Чонгука лучшее для полицейского образование.

Намджун объясняет многое — все же навыки Чонгука для тридцати лет на самом деле внушительные, стоит отдать должное его родителям за отличный старт.

Он замолкает ненадолго, и Тэхен его не подталкивает к продолжению, не желая слишком уж откровенно провоцировать. Пусть совесть пока признаков жизни не подает, все же прикладывать руку к тому, как выпивший человек раскрывает скелеты других людей на обозрение, будто выставку организует с приветственным «Проходите, куда хотите, берите, что хотите», ему не улыбается.

Может, сказывается то, что Намджун кажется ему лучшим из людей среди всего его нынешнего окружения — он истинный добряк, который топит за справедливость, и пусть чужая душа потемки, сомнений в искренности намерений рядом с этим человеком Тэхен не испытывает, а он ведь привык доверять внутреннему чутью.

Но все же, скорее всего, ему немного неловко за то, что пользуется состоянием того, кто искренне и на постоянке интересуется его делами и проявляет слабую заботу. Еще сильнее неловко оттого, что ему даже вроде доверяют, раз уж позволяют себе раскрыть о внутряке отношений в команде столько — а это точно что-то из доверия, потому что, в отличие от Чимина, Намджун далеко не дурак.

Или, напротив, дурак редкостный. Ведь Тэхен — последний человек в этом городе, достойный доверия.

— Джихен мой однокашник из средней школы, — через минуту молчания не разочаровывает Намджун, продолжая.

Он указывает бокалом в сторону их карманного задрота, который за барной стойкой вполуха слушает щебечущую рядом девчонку из отдела кибербезопасности, пока сам листает ленту уведомлений в телефоне.

С теплой ностальгической улыбкой Намджун продолжает:

— Когда мы с Чонгуком в университете вместе учились, он как-то проговорился, что у отца в бюро дело интересное, Мару тогда в связке с кибербезопасностью работала. Я ему о знакомом компьютерном асе обмолвился, они встретились, что-то там поколдовали и Мару подсобили. После этого Джихен тоже полицией заинтересовался и, отучившись, пришел к нам. К безопасникам не захотел, просился именно в насильственные.

Намджун усмехается, покачивая головой из стороны в сторону, будто мотиву, в мыслях звучащему, подтанцовывает.

— Вы с Чоном учились вместе? — спрашивает Тэхен, снова уводя тему туда, куда ему надо.

— В одном универе, — кивает тот, продолжая широко улыбаться. — Когда он поступил, я последний курс заканчивал. Мы на тхэквондо в кампусе вместе ходили, он меня постоянно на лопатки укладывал, — морщится чуть, все еще удерживая уголки губ приподнятыми, что придает лицу крайне забавное выражение. — Так и сдружились. Он же меня отцу и порекомендовал, когда я выпустился.

— Занятно.

— Ну а Юнги перевелся к нам из Тэгу примерно одновременно с официальным трудоустройством Чонгука — чуть позже на пару месяцев. Они сначала не особо ладили — два упертых лба. Хотя Юнги тогда ни с кем особо не ладил, — Намджун машет рукой, мол «Что с него взять», и смеется, когда чуть не расплескивает алкоголь. — Именно Чонгук помог ему адаптироваться: силой таскал на наши пятничные посиделки, считай, именно он дал толчок, чтобы устоявшийся коллектив сформировался. Окончательно Юнги привык уже тогда, когда Мару рискнула их в пару поставить. Они наконец совсем перестали цапаться, как две псины бешеные, и подружились.

— А Хосок? — снова делает нужные акценты Тэхен.

Будь его воля, он на цепь Намджуна посадил бы и силком заставил идти шагами слов ровно по тропам, что отходят от указателя «Чон Чонгук». Метафорически.

— Его с Чонгуком Джин познакомил кучу лет назад. Джин и Хосок в меде вместе учились, подружились, и Джин рискнул его с самым близким другом познакомить. А там уже у них с Чонгуком искра, буря, безумие.

— Хосок медик? — искренне удивляется Тэхен и смотрит на упомянутого, широко распахнув глаза.

Ну потому, что по виду этого точно не скажешь. Да и «хозяин кофейни» и «доктор» как-то для Тэхена в разных разделах словаря профессий находятся.

— Они однокурсники, — Намджун улыбается с пониманием, видимо, Тэхен далеко не первый, кто реагирует подобным образом. — Подавали огромные надежды в нейрохирургии. Правда, ни один долго там не проработал.

— Почему?

— Жизнь случилась, — озвучивая это, Намджун мрачнеет.

Блеск в его радужках становится тусклее; он делает два жадных глотка из бокала, опустошая его практически до самого дна.

Обновляет после, наливая на два пальца, демонстрирует Тэхену бутылку, но тот лишь головой качает — ему пока без надобности, он до сих пор сидит рядом с алкоголем просто для вида.

— У Джина пять лет назад на столе умерла жена одного очень влиятельного бизнесмена, тот ему гайки и закрутил. Лицензию не отобрали, но путь в большую медицину закрыли, — говорит Намджун злобно немного, что в его амплуа жутковато. За исключением тех ситуаций, когда вокруг него крутится кое-кто и бесит целенаправленно, тогда это, напротив, оправдано очень. — Он после этого чуть не спился, но Чонгук его пинками отправил на криминалистику повышать квалификацию. С трупами ему никто запретить работать не мог, так судмедом и стал.

— А Хосок?

— Он… ну… — Намджун заминается, делает очередной глоток из бокала, и выглядит со стороны это так, будто он силком слова назад заталкивает, затронув тему под грифом «табу».

Тэхен хмурится, тоже делает щедрый глоток — первый за вечер — и пристально смотрит на ставшего предметом разговора мужчину — тот, как и всегда, внешне кажется самым счастливым человеком на земле: улыбается ярко, все время растрепывая и так уже давно лежащие в хаосе ярко-огненные волосы; виснет то и дело на Чонгуке, что-то доказывая Сокджину на пальцах; пьет, словно в последний раз это делает; хохочет заливисто, голову запрокидывая. Придраться почти не к чему.

Тэхен и не придрался бы, если бы не успел заметить, как на очередной громкий смешок и жадный глоток чего-то высокоградусного сидящий рядом Чонгук губы поджимает. А после на одну крохотную секунду переглядывается с чуть более трезвым Сокджином, который, поймав взор друга, едва заметно качает головой.

Пока последний отвлекает Хосока очередным трепом с широкой улыбкой, Чонгук под шумок отодвигает бокал на край стола, и это дает понять еще больше. А потом Тэхен, как и всегда, увлекается шрамами на руках того Чона, что врач, оказывается, в прошлом, и все становится ясно моментально — нейрохирургия явно не та сфера, где не важна точность, а он не раз замечал, что пальцы Хосока периодически подрагивают, будто их легкий тремор сводит.

— Руки, да? — спрашивает тихо, поворачивая голову к Намджуну, и тот угукает, дергая подбородком вниз.

— До переломов Хосок подавал огромные надежды, к нему, начиная с ординатуры, со всей страны ездили, слава впереди него шагала. Он стольким влиятельным людям помог, что это позволило не только ему самому, но и его отцу подняться достаточно хорошо, а тот у него рабочий обычный на заводе, зарабатывает не особо, — Намджун расстроенно цыкает, постукивая кончиком указательного пальца по ободу граненого бокала, в котором пойла снова осталось маловато — буквально на глоток. — Печально все это.

— Давно это произошло? — спрашивает Тэхен.

Его дыхание сбоит, когда Намджун смотрит ему в глаза — в его собственных плещется такая горечь, что она буквально на языке чувствуется. Не нужно много времени, чтобы догадаться, и Ким клянет себя мысленно всеми нецензурными словами из своего лексикона за то, что не сделал этого сразу — Двойка ведь всегда имеет дело с влюбленными парами.

Почему в случае Чонгука он должен был сделать исключение?

Это же, черт возьми, настолько на поверхности, что любой идиот сразу же поймет. Как еще мог поступить преступник, стремящийся победить человека, которого считает достойным противником? Надавить на то, что сам считает самой больной точкой, гребаной ахиллесовой пятой.

Не такой ты, похоже, и гениальный детектив, Ким Тэхен, каковым себя считаешь.

— Почему нет его свидетельских показаний?