Глава 5 (1/2)

Я нес камень на шее как талисман,

По прошествии времени кем же я стал?

Все расставлено в точности не по местам,

Нас прибило волной, жаль не к тем берегам.

Мы выжили, но зачем, скажи, нам такая жизнь?!

RAVANNA — Серое.

Когда-то давно мама говорила Чонгуку, что любовь — очень чистое чувство, одно из чистейших среди всех прочих. Оно бескорыстное, безвозмездное. Возвышенное, нелогичное, но, вопреки этому, чудесное. Оно согревает, дает ощущение своего места, становится границей между мраком мира и душой, сохраняющей внутри свет.

Наверное, так оно и есть. Если это правильная любовь. Искренняя и взаимная.

Но есть и другая.

Такая любовь грязная, причиняющая боль, жрущая ту самую душу опарышами, а после оставляющая ошметки догнивать, распространяя по организму ядовитые метастазы. Про такую любовь редко пишут в книжках, а когда пишут, к эпилогу та обязательно очищается, а те нехорошие граждане выдуманного мира, кто на протяжении сюжета травился и травил окружающих неправильным чувством, под конец цепляют нимбы на головы, исправляясь.

Чонгук хмыкает. Его такие сюжеты перестали прельщать давненько уже. Теперь его пленят истории, где каждому светлому чувству однажды перерезают глотку, а труп оставляют разлагаться, превращая что-то прекрасное в подобие компоста, только для грехов. Такие миры напоминают извращенную симуляцию, которой заведует какой-то отъявленный психопат. И название этой симуляции хозяин немного скорректировал, в известном SimCity затерев одну букву наполовину и превратив m в n<span class="footnote" id="fn_37559142_0"></span>.

Правда, в таких реальностях главный герой почти всегда никакой не Хартиган<span class="footnote" id="fn_37559142_1"></span> — не то мировоззрение, да и мотивация не настолько чиста. А вот концы арок персонажей частенько идут по стопам оригинала, отражая темную суть и глубокий смысл подобных сюжетов<span class="footnote" id="fn_37559142_2"></span>.

Чонгуку импонируют именно такие истории. Они кажутся ему жизненными. Он видит их олицетворение в лицах прохожих каждый день.

Он делает щедрый глоток виски, скользя взглядом по сцене на первом этаже. Он снова коротает часы в ночном клубе своего когда-то-близкого-но-после-заклятого, сидит на уровень выше остальных посетителей в гордости хозяина — большой вип-ложе, отгороженной от общего пространства панорамным стеклом, проницаемым лишь с одной стороны. Внизу на танцполе уже дорвавшаяся до жидкого и порошкового счастья толпа беснуется под попсовые биты, в хаотичных движениях ища хоть что-то от самих себя, пока на шестах сцены эротично изгибаются красивые молодые девчонки, наскребывающие обнажением изящных тел денег на рамен, который съедят утром после окончания смены. В лучшем случае в одиночку, а не разделив жалкую пачку с несколькими членами семьи.

Помимо смятых мелких купюр, для полуголых красоток синонимичных выживанию, развязный зал щедро одаривает их густой похотью.

Похоть Чонгуку кажется чувством, что гораздо логичнее любви. Она обезличена и не имеет никакого цвета — почти любое человеческое предпочтение нормально, если оно добровольное. Если нравятся боль и надрезы на коже, удушение и пять членов в заднице — все это уместно, когда по осознанному и взвешенному желанию каждого участника. Исключениями становятся лишь совсем отбитые вещи вроде педофилии с зоофилией на пару, где согласие некоторых, даже если присутствует, явно неадекватное что-то.

Но это уже не про похоть, это про разрушенную психику.

Здоровая похоть всегда здорова, даже если она кажется кому-то больной. Многие считают это явление грехом, но именно она совсем не про это, она про первобытность, присущую каждому от рождения, начиная с самого примитивного животного и заканчивая самым гениальным сознательным человеком — инстинкты самосохранения и размножения сосуществуют вместе, они тесно связаны и зависят друг от друга. Любая тварь, что ходит по планете, в моменты смертельной опасности стремится либо убить, чтобы выжить, либо потрахаться, чтобы оставить что-то после себя.

Та, что зовется похотью, всегда голосует за честность, причем как перед партнером, так и перед собой. Она Чонгуку нравится больше любви. Давненько уже.

Года как два.

— Ты не в духе, — подает голос сидящий рядом мужчина, тоже наблюдающий за извивающимися на пилонах девушками. Он покусывает ноготь большого пальца, морщась время от времени, видимо, оценивает какую-то новенькую на профессионализм, раз уж не позволяет себе до конца расслабиться. — Случилось что?

— Типа того, — Чонгук хмурится и поворачивается к мужчине, возвращаясь к тем размышлениям, что не дают ему покоя уже сутки. Когда тот смотрит в ответ, вскинув бровь, он поясняет: — Тэхен расследовал дело Пусанских кукол. Он тот, кто нашел труп Кукловода.

Мужчина тут же мрачнеет и громко цыкает.

— Блядство, — ругается, сразу же после запивая яд на языке горьким пойлом отличного качества. Отставляет бокал на стоящий между их глубокими кожаными креслами столик и подхватывает с него скальпель — нервозность требует занять руки любимым инструментом. — Насколько все стало серьезнее?

— Пока не уверен, — Чонгук качает головой. — Почему ты этого не нашел?

Он даже не старается скрыть осуждение — новая информация о Киме очень сильно осложнила обстоятельства, в которых все они, как запертые в клетке крысы, вынуждены существовать без права сбежать. Могут лишь по кругу в выделенном Судьбой колесе носиться, пока та смеется над жестоким экспериментом со Смертью на пару и делает ставки на то, кто же первый откинется, загнав себя до изнеможения.

— Потому что это явно засекреченные данные, раз мои информаторы не в курсе. Не забывай, с кем связался ты и кто такой я, — мужчина последовательно указывает кончиком скальпеля сначала на Чонгука, а после на себя. — Я не мафия и не политик, чтобы легко доставать документы под грифом «секретно». Я даже бизнесмен на троечку, так что подкупить кого-то уровня старшего Кима не могу. Я всего лишь немного поднявшийся с социального дна выдающийся доктор…

— Бывший доктор, — прерывает Чонгук грубо, не в силах упустить момент и не задеть за живое еще разочек — уже не в первый и далеко не в десятый за последние несколько часов общего отдыха в «приятной» компании.

— Бывший выдающийся доктор, который вытащил с того света парочку людей, способных сделать немногим больше простых смертных, — мужчина игнорирует выпад, за что ему обязательно высказали бы уважение, но Чонгук даже до мысленного не опускается — уважение совсем не то, что он испытывает к этому человеку. Давненько уже. Года как два. — Если об этом ни ты, ни разведка понятия не имеете, куда мне? В этой сфере твои связи точно круче моих.

— Зато про ориентацию и предпочтения все нарыл…

Он все еще тянет слова пренебрежительно, пусть где-то в глубине души и признает, что мужчина прав и просить его прыгнуть выше головы примерно так же низко, как этот самый мужчина поступил с ним самим. Но это настолько глубоко спрятано в дебрях той самой души, что, если бы даже Чонгук хотел сказать об этом вслух, увяз бы в собственной грязи, так и не найдя нужных слов.

— Среди этой парочки людей, которых я почти воскресил на своем столе, есть один примечательный индивид родом из Пусана и на короткой ноге с их политическим обществом, — мужчина кривится брезгливо, мимолетным сломом черт рассказывая о своем отношении ко всем высшим классам их страны. — Он периодически таскает меня на свои тусовки, последняя была две недели назад на его вилле на побережье Восточного моря, и там я оказался в одной комнате с некоторыми престарелыми политиканами, фамилии которых даже в этих стенах я предпочту не называть, — он поднимает руки, расставляя ладони в стороны и как бы демонстрируя помещение, где сто процентов нет никакой прослушки, но все же и здесь нельзя окончательно расслабиться. — Дядьки серьезные, очень любящие выпить и посудачить о своих детях и отпрысках конкурентов.

Мужчина допивает виски из бокала и поднимается. Он расстегивает пуговицу на шелковой рубашке — третью сверху, первые две выбрались из плена петель часом ранее, когда алкоголь только начал оседать на коже жаром, — и следует к узкому шкафу, забившемуся в угол между глухой стеной и стеклом, за которым открывается обзор на внутреннее убранство клуба. Проходя мимо бильярдного стола, он оставляет там стакан и, оказавшись у полок, задумчиво изучает содержимое, определяя, чем добивать и так отравленный жизнью организм дальше.

— Там это вскользь и упомянули, — бормочет он, никак не в силах выбрать между двумя бутылками алкоголя высшего сорта.

Замолкает ненадолго, водя подрагивающим пальцем от одной к другой — похоже, положился на считалочку.

И только тогда, когда все же забирает пойло шотландского производства, говорит дальше, возвращаясь к бокалу:

— Одна примечательная дочурка одного примечательного хера из высшего правительства Пусана влюблена в твоего Тэхена туеву хучу<span class="footnote" id="fn_37559142_3"></span> лет, и, цитирую: «Состряпали бы отличный политический брак, не будь щенок Инсона мало того что заднеприводным, так еще и шлюхой неразборчивой».

Мужчина кривится, вновь яркой мимикой — его персональным проклятием — выдавая слишком много. В этот раз его сто процентов раздражает очевидная гомофобия, к которой он — убежденный гей, пришедший к пониманию своей ориентации чуть ли не сразу, как научился ходить, — относится исключительно осуждающе и ни разу не с пониманием.

Он и глотки, наверное, выдающимся гомофобам обожаемым скальпелем резал бы, но вырос чрезмерно гуманным человеком, в любой, даже самой скверной ситуации всегда топящим за жизнь. Как умудрился это сделать, если его детство прошло там, где слово «гуманизм» и рядом не валялось, Чонгук до сих пор удивляется, пусть и знает этого мужчину столько лет, что от цифры иногда страшно становится.

— Слухи надо делить на десять, — говорит он, наблюдая, как мужчина льет себе благородную жидкость, не ограничиваясь рамками приличного общества про «покрыть дно» и «максимум на два пальца».

Можно вытащить человека из трущоб, но трущобы из человека — никогда.

— Я поделил на сотку, — фыркает мужчина.

Он смотрит на Чонгука и показывает бутылку. Тот кивает, и мужчина прижимает тару к груди предплечьем и подхватывает освободившейся рукой стакан — никак не может отказаться от скальпеля между пальцами, поэтому приходится импровизировать, чтобы забрать все и сразу.

Сложно не рассмеяться, наблюдая за неловкостью, пока он семенит к креслам, едва ли не путаясь в ногах.

— Но мне в тот день очень везло — я услышал разговор той самой дочурки с подружкой, когда к бару подходил, — мужчина отставляет свой стакан на столик, дожидается, когда Чонгук допьет последний глоток, и плескает ему в опустевший бокал так же щедро. — Она ныла, что Тэхен в последний год перед переездом к нам потрахивал одновременно нескольких парней из какой-то их общей тусовки, а ее на хуй только посылал, но свой для путешествия так и не предоставил. Вряд ли она стала бы брехать не на публику.

— А статьи? — уточняет Чонгук.

Он даже малейшего представления не имеет о том, что когда-либо писали о Киме, ведь никогда не интересовался желтой прессой, да и жизнью высшего общества в целом. Однако точно знает, что упоминали его много, иначе и не может быть — личность абсолютно подходящая, чтобы постоянно распинать на радость жаждущих сплетен граждан.

— Да там показуха, все слухи про обоих Кимов через сотни фильтров пропускают, — падая в кресло, отвечает тот, кто, напротив, всегда предпочитал быть в курсе всего происходящего в кулуарах важных людей страны. Особенно теперь, когда рулит несколькими заведениями, благополучие которых определяется мнением и финансовыми вложениями этих самых людей. — Журналисты писали, что он половину Пусана в юношестве по свиданкам таскал да раскладывал в тачках своих…

— В его консервной банке разве что карлика можно разложить, — Чонгук морщит нос.

— Башку себе всю сверху к хуям отобьешь, — мужчина трет затылок, будто уже успел оценить комфорт совокуплений в Bugatti Тэхена. — И все его пассии, как на подбор, сплошь девчонки из подходящих семей, — на слове-характеристике он изображает пальцами кавычки и выдает саркастично: — Совсем не странно, не, ни капельки.

— Прикрывали истину демонстративностью, — делает вывод Чонгук.

Ким Инсон — папаша Тэхена и мэр Пусана, который до этой должности не одно десятилетие крутился на ступенях пониже, но тоже обсуждаемых, в жизни бы не допустил, чтобы нетрадиционные похождения сына бросили тень на его репутацию.

— Однозначно, — кивает болванчиком мужчина, а после интересуется уже без доли иронии: — Насколько он хорош?

— Как полицейский? — спрашивает Чонгук и продолжает, не дожидаясь ответа: — Очень. Не из тех, кто старушек через дорогу переводит, а из тех, кто отбрасывает эмоциональность и смотрит на факты трезво и цинично. Такие всегда лучше всех.

— Как быстро он догадается?

— О том, кто убил Кукловода? — снова уточняет, в этот раз тоже для проформы, потому что вряд ли хоть одного из присутствующих волнует что-то больше. Но все же дожидается кивка, прежде чем шокировать не самого сообразительного в сфере расследований мужчину: — Уже знает.

Тот ожидаемо удивляется сверх меры: сглатывает тяжело и поникает плечами, неловко трет шею сзади и спрашивает осторожно, напуганный фактом, способным сломать, нахрен, вообще все:

— Тэхен тебе сказал?

— Ты совершенно не разбираешься в людях, — со смешком говорит Чонгук. Ну-да, ну-да, инспектор Ким, добровольно выкладывающий свои секреты и не требующий ничего взамен. Отличная шутка. — И еще хуже умеешь складывать полные картинки из фрагментов пазлов. Всегда хапаешь их из разных коробок. Нельзя собрать «Вечность» из частей слова «Задница».

Он подбирается, поворачивается в кресле вполоборота, подгибая под себя правую ногу. Матерится под нос, когда задевает подошвой тяжелого ботинка джинсу, оставляя след грязи, стряхивает, что удается. Берет со столика небольшой клочок бумаги, разравнивает смятые края и прихватывает лежащий рядом карандаш.

Чонгук манит пальцем мужчину ближе и, когда тот склоняется, пишет большую К.

— Следи за руками. Полиция находит труп Кукловода, — он ведет стрелку вниз, следом подписывая там буквами поменьше КТ. — Через три дня после громкого раскрытия дела Пусанских кукол некий Ким Тэхен подает прошение о переводе в Сеул и каким-то очень удачным образом попадает в единственную следственную группу, свободных вакансий в которой не было со времен пришествия истинного зла.

— Это ты Юнги Антихристом нарек? — хохочет мужчина, перебивая.

— А есть другие кандидатуры? — спрашивает риторически, поддерживая веселье смешком, но после продолжает серьезнее: — В других группах при этом постоянный недобор, и только наш коллектив сплочен и укомплектован очень давно, Пака год назад взяли исключительно по блату, у него папаша где-то в верхах сидит, — Чонгук чертит горизонтальную линию к написанному следом СБУР<span class="footnote" id="fn_37559142_4"></span> и после еще одной короткой стрелки — 2СГ<span class="footnote" id="fn_37559142_5"></span>. — Позже этот же самый Ким Тэхен без нареканий соглашается напарничать с главным детективом по делу Двойки, а я ему не очень-то и нравлюсь, если ты не заметил. Но он даже слова мимо не сказал и терпит все мои выходки, практически не реагируя.

Он проводит еще одну горизонтальную линию, у стрелки которой пишет свои инициалы и выше большим шрифтом обозначает второго преступника заглавной Д.

А после закрывает ладонью все промежуточное, чтобы видимыми остались лишь К-КТ и Д-ЧЧ.

— Смекаешь? — произносит он на манер известного героя кинематографа<span class="footnote" id="fn_37559142_6"></span>, поигрывая бровями, на что сидящий напротив мужчина закатывает глаза и цокает языком.

— Задрот, — звучит пренебрежительно, но Чонгук не цепляется к тону, потому что это то, что из привычного. Точно так было всегда, еще до того, как они развязали войну друг с другом после того, как один из них поступил подобно самым дичайшим представителям фауны — хуже крысы себя повел. Затем мужчина говорит уже серьезно: — Мы теперь утверждаем, что Кукловода ебнул Двойка?

— Я и раньше тебе это говорил, а ты: «Не доказано, не доказано», — хмыкает Чонгук, цитируя последние слова тоном повыше, немного визгливо. — Но на труп посмотреть все равно не помешало бы.

Он на самом деле не сомневался ни минуты: сразу же, как услышал о смерти Кукловода, понял, что Двойка оправился после их «свидания», переосмыслил мотивацию, вылез из норы и пошел вершить правосудие, начав с давнего врага.

Чонгук кривится недовольно.

Если бы дело Пусанских кукол так сильно не крылось за завесой тайны, все стало бы проще гораздо. Пусть он уверен, что Двойка причастен, по тому, как выглядит тело, можно было бы получить больше информации: эмоциональность в момент убийства, наличие борьбы, банальный посыл — ориентирована ли расправа с давним знакомым на кого-то еще или это просто способ отомстить без дополнительного подтекста. Пока ему известно, что Двойка подвесил своего создателя на крюки точно так, как когда-то подвесили его самого, и то если доверять словам Тэхена без оглядки, на время забыв, что тот очень вряд ли собирается быть честным за просто так.

Выводы по визуалу трупа могли бы помочь просчитать дальнейшие планы Двойки. Пока Чонгук ориентируется почти вслепую, полагаясь только на то, что преступник не отступится от их так и не пришедшего к логичному концу диалога.

— Тэхен сказал, что старика пришила одна из кукол, — задумчиво бормочет Чонгук и покусывает нижнюю губу. К нему устремляется настороженный взгляд, и он продолжает под гнетом чужого любопытства, которое еще до того, как слова звучат, постепенно заволакивает волнами страха: — Мне очень интересно: он случайно правду спизданул, стараясь сбить со следа, или на самом деле в курсе? Если в курсе, как много ему известно о первом наборе кукол?

— Что ему может быть известно? — спрашивает мужчина, широко распахнув веки, и в тех читается отчетливый испуг, окончательно стерший все другое.

Как испуг отражается явно и в легкой дрожи, что сковывает его губы ровно в тот момент, когда под его пристальным взором непроницаемая черная перчатка сползает с правой ладони Чонгука. Тот проводит кончиком пальца другой руки по внутренней стороне, поддевая ногтем изуродованную кожу ровно в центре, где линии деформированы настолько усердно, что ни один хиромант не разберет.

И смотрит в чужое лицо.

— Что, если они нашли какие-то доказательства существования первых кукол, когда вскрыли кукольный домик? — предполагает самое страшное, что вообще может произойти в тех обстоятельствах, которые сложились только потому, что Судьба, царапающая кровью сценарий их жалких жизней, обладает каким-то жутким чувством юмора. — Мы знаем не все о том, что творил Кукловод пятнадцать лет назад. Вдруг он документировал первые достижения и фотографии остались или что-то такое?

— Если есть хоть один снимок, мы в заднице, — ошарашенно шепчет мужчина, видимо тоже догнав, насколько масштабные их ждут проблемы, если предположение окажется не предположением, а гребаным фактом.

— В полной, если это действительно так, — кивает Чонгук. — Тэхен в любом случае продолжит копать, я уверен, что он роет под оба дела, ищет что-то о связи. Нужно быть осторожнее. Если он доберется до правды раньше времени, весь план накроется.

Брови его ночного собеседника заламываются, он хмурится и рассматривает Чонгука с подозрением.

— Ты будто им восхищаешься, — с расстановкой произносит.

— Я ожидал от него немного другого, — не скрывает очевидного Чонгук — Тэхен обладает огромным набором личностных и профессиональных качеств, за которые заслуживает если и не восхищения, то как минимум удивления. — Зато теперь, когда мы познакомились лично, все переменные складываются в более логичную картинку.

— Следи за руками? — с гадкой ухмылкой спрашивает мужчина, пригубив из бокала и убрав тот на столик.

Он почесывает скальпелем край челюсти, не боясь порезаться острозаточенным лезвием, которое обрабатывает с таким усердием почти каждый день, словно все еще может добраться им до чьего-то мозга.

— Что мы знаем о нем на данный момент?

— Богатенький мальчик, сынок крупнейшего работорговца Кореи, самоуверен, высокомерен, гей, склонный к случайным связям, в романтических, напротив, замечен никогда не был. Единственный ребенок в семье, поэтому избалован. Рано потерял мать, поэтому очень близок с отцом — утрата объединяет, — перечисляет мужчина, на каждый факт отстукивая четкий ритм по своей щеке хирургическим инструментом. — Почему-то пошел работать в полицию, хотя должен был унаследовать империю Инсона. Отношения внутри семьи до сих пор хорошие, с отцом у него все на мази. Любит тратить деньги и жить на широкую ногу. Чрезвычайно хорош в своей профессии.

— Ты хапаешь информацию отовсюду и получаешь случайный набор фактов, не видя закономерностей, — упрекает Чонгук не то чтобы на серьезных щах.