Глава 7 (2/2)

— Есть, мы с Мару их опрашивали сразу, как к ним врачи пустили.

Намджун подробностями огорошивает, потому что во всех материалах, изученных Тэхеном так досконально, будто он ищейка, на охоту дрессированная, нет ни намека на то, что Хосок тоже стал жертвой.

Заметив его шок, Намджун спешит пояснить:

— Расшифровки у Чонгука. Он не позволил уйти этой информации дальше отдела, не стал ничего оцифровывать, перекрыл весь кислород журналюгам, чтобы не доставали обоих лишний раз. Когда их врачи отпустили, он сразу же увез Хосока из страны, а в прессу утку знакомые его отца журналисты пустили, якобы Хос в аварию попал.

Он вздыхает тяжело, утыкается лбом в раскрытую ладонь и качает головой, распространяя вокруг себя волнами сострадание.

Бормочет тихо:

— Как Хосок вывез, вообще не представляю. Он жил своей работой, — а после выпрямляется и заканчивает уже более собранно: — Но в тех показаниях не так уж и много важного. Они оба практически ничего не помнят.

Пиздеж.

Тэхен понимает сей факт сразу. Как и то, что врет вовсе не Намджун — он лишь святая простота, что взрослый мужик с опытом вроде, но просто настолько доверяет своим друзьям, что у него ни единого сомнения не закралось.

В эту секунду Тэхену даже радостно немного, что в коллектив он до сих пор не вписался и его мышление не туманят хоть какие-то привязанности. Иначе, быть может, он тоже проигнорировал бы занятный момент: когда на парковке Чонгук рассказывал о том, каким образом повлиял на мотивацию Двойки, он стопроцентно вспоминал их диалог до каждой крохотной детали.

— Хосок и Сокджин не ладят, — переводит Тэхен тему, понимая, что пытать Намджуна дальше бессмысленно — все равно он ничего вразумительного не знает, копать надо самостоятельно.

Он ставит мысленный восклицательный знак возле графы воображаемого плана «Ненавязчиво допросить Хосока».

— Черт его знает, что у них случилось, — отвечает Намджун задумчиво. — Я с Джином общаюсь еще с универа, он нас и познакомил. Хосок прибился к компании около десяти лет назад, и в первое время они с Джином прямо друганами такими из фильмов про крепкую мужскую были образцовыми. А потом начали грызться. Не знаю уж, что не поделили.

— Да мужика они не поделили, господи, — раздается за их спинами снисходительное и безумно пьяное. — Херовы детективы херовой лучшей следственной группы, а очевидных вещей не замечают.

Тэхен оборачивается к Юнги, который, немного пошатываясь, стоит позади настолько близко, что явно слышал все, что они с Намджуном обсуждали. На секунду становится боязно, потому что Мин персонаж все еще для него нераскрытый, да еще и явно когда-то был близок с Чонгуком — пусть они сейчас почти все время на ножах, ни разу не факт, что он не доложит бывшему напарнику о том, что новый напарник сплетни собирает.

Однако опасения уходят, когда Юнги делает шаг в их сторону и едва не валится — он в стельку, вряд ли что-то вспомнит на следующее утро.

— Твою ж мать, — причитает Намджун, убирает бокал на стол и поднимается. Обходит диван и подхватывает Мина под локоть. — Давай, Юн, аккуратно, тебе нужно присесть.

— Не учи меня жить, дедуля, — хохочет Юнги максимально для себя непривычно, но все же послушно следует за мужчиной.

Когда Мин падает на диван рядом с Тэхеном, тот сразу же ощущает знакомый сладковатый аромат, на который опытный в грязных зависимостях организм отзывается слюноотделением. В этот же момент усадивший коллегу Намджун перехватывает замутненный взгляд и, не позволив отвернуться, удерживает мужчину за подбородок, заставляя смотреть на себя. И хмурится крайне недовольно.

— Ты чем накачался, идиот? — спрашивает жестко, включив отеческие нотки. С виду будто бы папаша ответственный отчитывает нерадивого сыночка, попавшегося в тринадцать на пьянстве впервые.

— Я сказал не учить меня жить.

Юнги пытается отстраниться, но его удерживают крепко, и он бьет по рукам Намджуна несильно, однако и это не срабатывает.

Он сразу же обмякает как-то, будто бы смирившись.

— Не бубни, я просто пьян. Всего один косяк, у школоты сегодня отобрал, — Юнги усмехается, а после морщится. — Дрянь редкостная, просили бы у родаков карманных на что-то поприличнее, что ли. Элитная школа, явно денег у предков жопой жуй.

— Присмотришь за ним? — это Намджун говорит уже Тэхену, перегнувшись через спинку дивана. — Водички принесу.

Тэхен кивает, с любопытством наблюдая за Мином. Кто бы мог подумать.

Когда Намджун удаляется, Юнги поворачивается к Киму. Замечает, как дергаются ноздри на характерный аромат, который не узнает только совсем несведущий человек, и тянет губы в ухмылку.

— Нарил когда-то? — любопытствует вкрадчиво, даже в таком состоянии трактуя определяющие мелочи.

— Было дело, — жмет плечами Тэхен, не скрывая; Мин все равно вряд ли сможет утром воспроизвести хоть часть сегодняшнего вечера. — Я этим не горжусь. И тебе не советую.

Юнги откидывается на спинку дивана, сползает вниз в полулежащее положение, растекаясь больше формой какой-то бесхребетной, нежели человеком.

— Да брось. Какой из меня наркоман? Это просто социальный экскери… — он запинается, хмурится, приподнимается и, отставив указательный палец, произносит по слогам: — Экс-пе-ри-мент, — снова улыбается и валится назад, расслабляясь. — Удачный, но повторять не буду. Чимин мне башку оторвет, если заметит. Да и Чонгук тоже.

Его брови вновь сползают к переносице, а кулаки сжимаются остервенело, будто он хочет прямо в эту секунду пойти размять их о лицо одного из упомянутых. Несложно догадаться, о чье конкретно.

— Тебя из-за него так плющит? — интересуется Тэхен будто бы ненавязчиво, пользуясь ситуацией чужой уязвимости.

— А ты зря по этому поводу иронизируешь, — неправильно поняв тон, говорит Юнги.

При этом он внезапно звучит очень серьезно, даже язык заплетаться перестает. Словно и не пьян вовсе и дымом дурманящим пару минут назад легкие не накачивал.

— Сам скоро поймешь, в какой ты заднице, — произносит Мин предупреждающе. — Чонгук опасный человек не потому, что пытается новым Уиггером стать<span class="footnote" id="fn_37597532_1"></span>, кулаками отлично машет и может разложить твою личность по нескольким случайно брошенным словам. Посмотри на них.

Он кивает туда, где Чонгук смеется открыто, запрокинув голову, пока Хосок, активно жестикулируя, втолковывает что-то Сокджину, а тот пялится в ответ, вскинув четко очерченную бровь, и явно лишь выглядит серьезным, едва сдерживаясь от подобного эмоциям друга хохота.

— И что я должен видеть?

— Двух взрослых мужиков, которые три года подряд буквально души друг в друге не чаяли, а потом разосрались в мясо, потому что однажды поняли, что охренеть как сильно втрескались в одного и того же человека.

Юнги выпаливает это быстро, слова тараторя подобно пулеметной очереди; ему будто очень давно хотелось этим поделиться, только нужных ушей не было.

Тэхен допускает, что таким образом Мин мстит Чонгуку за собственные обиды.

— Они уже кучу лет терпеть друг друга не могут, однако общаться продолжают и даже делают это сносно, чтобы не расстраивать того, для кого оба значат много, — Юнги резко дергает головой, поворачиваясь к собеседнику лицом, чем пугает немного и вынуждает чуть от него отпрянуть. — Понимаешь, какая у Чонгука власть?

— Они с Сокджином вроде друзья, — с сомнением произносит Тэхен, но это сомнение лишь напускное — толчок для человека, чтобы сильнее смотивировать на доказательное откровение.

— Уже двадцать пять лет как друзья, — соглашается Юнги снисходительно и прищелкивает языком пару раз. — И все эти двадцать пять лет Джин носится с ним как наседка и опекает от любых жизненных трудностей. Он ради Чонгука и под поезд прыгнет, если тот попросит, — усмехается как-то гнилостно совсем, злорадствует будто, но есть в этом снова что-то от обиды; будто бы о себе говорит. — Вот только тот не просит все никак, потому что братом его считает. Ситуация класса «дерьмо полное».

Тэхен задумчиво хмыкает — надо бы потренировать наблюдательность методами Чон Чонгука, а то вот не заметил подобного. Он отводит взгляд от людей, которые невольно стали центром сегодняшнего обсуждения, скользит по силуэтам расфокусированно, однако тут же напрягается, стоит обнаружить знакомую фигуру, сидящую у барной стойки.

Его ладонь так сильно сжимает бокал, что, кажется, слышится даже треск стекла.

Он давно заметил, что Инсон отправил за ним несколько групп слежки и даже не удивился — странно было бы ожидать, что его оставят в покое хотя бы на секундочку. Не подслушивает никто — уже хорошо, на большее рассчитывать бессмысленно.

Однако этого мужчину он еще ни разу среди присланных отцом прихлебал не видел.

То, что Инсон поступил низко в очередной раз, снова не удивляет. Бесит — да, но не удивляет.

— Будь с ним осторожен, Тэхен, — отвлекает от злых мыслей Юнги, склонившись ближе. — Опаснее всего Чонгук становится тогда, когда начинает тебе доверять и сбрасывает маску ублюдка. Если ты становишься для него важен, он готов ради тебя на все без исключения. И вот тогда, когда ты решишь, что лучшего человека в твоей жизни никогда не было, все пойдет по пизде, — он говорит тихо, обдавая хмельным дыханием ушную раковину, гипнотизирует нотами размеренно звучащего голоса. — Как только ты подумаешь о том, что можешь положиться на него, а он сделает это в ответ, он самым ебаным образом в мире тебе докажет, что ни на кого и никогда не рассчитывает. Его снова порежут на куски, а ты будешь сидеть под дверью его палаты и думать только о том, что где-то проебался, раз так и остался тем, кто достоин лишь сухого «Мои проблемы — это мои проблемы».

Когда он отстраняется, Тэхен поворачивается тоже, ненадолго забывая о человеке, что украдкой следит за каждым его телодвижением, чтобы после доложить отцу. Он широко раскрытыми глазами смотрит на Мина, косящего под недо-Нострадамуса.

А тот улыбается широко и заканчивает, напитав тон всеми возможными нотами сарказма:

— Хотя в твоем случае будет еще хуже. Второй раз ему не повезет. Он просто сдохнет, а ты до конца жизни будешь захлебываться виной.

— Ты как? — прерывает их странный диалог Намджун, вернувшись очень вовремя.

Тэхен с удовольствием высказал бы ему благодарность, потому что на реплики Юнги отвечать не хочется совершенно. Он очень надеется, что Мин утром не вспомнит ни единого слова.

— Да отвали, а? — отмахивается Юнги, когда Намджун садится рядом и пытается впихнуть ему в ладонь стакан, доверху наполненный водой. — Говорю же, школотовская травка. Слабая она, отпускает уже.

— Взрослый мужик, а херней страдаешь, — качает тот головой укоризненно и, настояв, все же заставляет принять бокал и сделать хотя бы пару глотков.

Тэхен покидает их общество, и те этого даже не замечают. Он вскользь бросает взгляд на основной стол сегодняшнего вечера, но Чонгука там уже нет, поэтому он быстро теряет интерес, следуя к барной стойке.

— Привет, — подойдя вплотную к тому, кто выбесил его одним своим присутствием так сильно, как уже давно никому не удавалось, он здоровается сладко, щедро сдабривая реплику ласковой улыбкой. Он опускается на локоть, чтобы оказаться с сидящим на барном стуле мужчиной лицом к лицу, и продолжает вкрадчиво: — Не против компании?

— Не против, — кивает тот скупо, но, несмотря на разрешающие слова, продолжает пялиться на блики, что замысловатый танец исполняют на лакированной стойке.

Чем раздражает еще сильнее.

— На меня смотри, — говорит Тэхен сквозь зубы крайне тихо, чтобы никто посторонний точно не услышал.

Мужчина мешкает недолго, а потом робко выполняет приказ. Он обнажает свои глаза, которые пустыми кажутся до ужаса, и Тэхен маниакально изучает его острые черты, в очередной раз ловя за хвост мысль о том, что Кван — так зовут нерадивого шпиона — с каждым годом становится все больше тенью, чем человеком. Он исполнителен, высококлассный специалист, в бою ему равных очень мало, а в стрельбе из всех, кого Тэхен знает лично, его может превзойти лишь он сам.

Но вот от личности в Кване не осталось совершенно ничего. Он потускнел настолько, что Тэхен не может вспомнить, как тот выглядит, пока не пялится на него в упор. Вот и сейчас: стоит отвернуться — и лицо сотрется из памяти.

А ведь когда-то ему казалось, что Кван — самый красивый человек в мире.

— Отцу спокойно не сидится? Ему обязательно вокруг меня толпу собирать?

Тэхен снова улыбается во все тридцать два, играя на публику, отчего Квану едва удается удержать на нем взор — для него это почти сложнейшее испытание в мире, тяжелее только в головку спички из снайперской винтовки со сбитым прицелом попасть.

— Простите, господин Ким, приказ есть приказ, — бормочет тот.

— Не называй меня так, — цедит злобно, силой удерживая на лице напускную доброжелательность. — И не кланяйся, твою мать, — говорит еще яростнее, когда Кван пытается опустить голову ниже. — Где он?

Тэхен уточняет, потому что второй день не может дозвониться до Инсона, что значит только одно — он не в стране и отправился решать дела, никак не связанные с политикой. Только в таких случаях он пересаживается на другой номер, известный ограниченному числу лиц, к которому сын собственный никак не относится.

Кто б знал, как порой мешает вся эта секретность. Тем более в тех ситуациях, когда отец нужен очень, чтобы решить ряд срочных задач.

— Подписывает сделку в Китае.

— Когда возвращается?

— Через три недели, госпо…

Тэхен сужает веки, нагнетая ужаса, чтобы не позволить вновь озвучить набившее оскомину обращение — сколько бы он ни говорил Квану не сметь ставить его на одну ступень с отцом, тот слишком выдрессирован на послушание и не в силах просто перестать лебезить и хоть раз отойти от навязанных Инсоном правил.

— Найди Хэ, — приказывает Тэхен, упоминая имя главной ищейки отца, работающей где-то в высшем руководстве НИСа<span class="footnote" id="fn_37597532_2"></span> и способной достать абсолютно любую информацию. — Передай, что мне нужно все, что возможно раскопать на этих людей. Скажи, что моя личная просьба.

Он берет со стойки карточку из стопки тех, что для пожеланий бармену, лежащий рядом карандаш и царапает каллиграфически данные трех интересующих людей: Ким Сокджин, Чон Хосок и Чон Чонгук. После двигает это к Квану, прикрывая написанное ладонью, чтобы никто из рядом проходящих даже случайно не заметил.

— Какого рода нужна информация? — бормочет тот заискивающе, за что ему нос сломать очень хочется.

— Вся, Кван, — настойчиво говорит Тэхен, акцентируя тоном имя собеседника. — Особо меня интересуют передвижения вот этих двух мужчин… — он указывает пальцем на имя Хосока, следом сползает ногтем к старательно выведенному «Чон Чонгук», — два года назад. Период где-то с весны по осень, точно не знаю. Лучше за весь год.

— Хорошо, господин Ким.

— Перестань так откровенно палиться. Тебя только последний идиот не раскусит.

Тэхен вздыхает тяжело, очень надеясь, что вот это вот все, прошедшее не лучшим образом, не привлекло лишнего внимания, потому что они, блядь, в баре, битком набитом легавыми. Нашли шавки отца куда лезть. Сообразительность уровень: бог.

Ему и самому подходить не следовало, но не факт, что в ближайшее время удалось бы перехватить Квана, раз уж его до сих пор не видно было, значит, посты у того в приличном отдалении. А никому другому он бы это задание не доверил.

— Дай сигарету, — требует. Кван выуживает из кармана пиджака пачку тех самых сигарет, которые единственные Тэхена привлекают, и, положив ее на стойку, двигает указательным пальцем ближе. — Бывай.

Тэхен выуживает одну, манерно зажимает ее уголком губ и, вернув пачку хозяину, разворачивается, напоследок махнув с ласковой улыбкой — все для зрителей, если таковые есть.

— До свидания, господин Ким, — доносится ему вслед едва слышное, и Тэхен морщится, мысленно посылая в сторону отца сотни оскорбительных слов.

Как сказал недавно Юнги: ситуация класса «дерьмо полное». Впрочем, от Инсона ожидать иного — утопия, он до сих пор временами пытается манипулировать сыном, пусть ничего и не получается. Кван всего лишь еще один способ, наглядное олицетворение ошибок, которые, по мнению старшего Кима, младший успел совершить за свою недолгую жизнь; мужчина буквально ходячая демонстрация последствий, с чьей помощью ему напоминают снова и снова: за все приходит расплата однажды.

Кван — сын одного из главных приближенных Инсона, буквально его правой руки, которой тот, возможно, не только важнейшие задачи решает, но и дрочит по вечерам. Тэхен таких подробностей не знает, но предполагает — нездоровая гомофобия отца вполне очевидный звоночек.

Кван лишь немногим старше Тэхена, всего на каких-то четыре месяца. Так сложилось, что базовую боевую подготовку они проходили вместе, и с ходу и не скажешь, сколько костей они друг другу переломали в подростковые годы, когда их ставили в спарринги. Тэхен все еще смутно помнит, с какими противными звуками рвалась их кожа и трещали пальцы практически ежедневно.

Зато помнит отлично, как после тренировок они оживленно болтали, избавленные от общества отцов, стараясь обсуждать не строение очередного пистолета или возможность попасть в десятку при любом положении, а что-то, что подходило их возрасту: героев комиксов, домашку по математике, положение звезд на ночном небе, мечты о том, как в будущем обязательно станут космонавтами.

Всякое подобное подростковое дерьмо.

Еще лучше помнит, как в четырнадцать после таких «свиданий» они начали трахаться по всем углам, впервые познав радости секса и его эффективность в выплеске негативных эмоций. Первый раз случился как-то совсем глупо, по нелепому стечению обстоятельств, он уже и не вспомнит точно, как они оба остались без штанов. Однако год этой связи осел в сознании, сохранился там файлом, который никак не отформатировало время — люди очень часто проносят своих первых партнеров через всю жизнь.

Отчетливее всего Тэхен помнит то, что случилось позже, когда Инсон о них узнал. До сих пор будто бы чувствует, как тогда оглушительно стучало сердце о грудную клетку, стремясь разломать ребра к чертям; как дрожали ладони и ныли заломанные в панике пальцы, пока на него в упор смотрел отец так осуждающе, словно застал рядом с жестоко расчлененным трупом.

Иронично, что в таком случае Инсон точно разозлился бы меньше.

Тэхену в тот день, можно сказать, повезло. Каким бы жестоким по отношению к сыну старший Ким ни бывал, он никогда не прибегал к методам, которые могли дорогого наследничка убить. Две недели на койке под тщательным наблюдением лучших врачей отца — не самое страшное. Далеко не.

Квана после того случая Тэхен не видел полгода. А когда им удалось встретиться, тот уже не мог поднять на него взгляд. Они больше никогда не вставали в пару, а шрамы, покрывшие тело тогда еще совсем молодого парня, Ким заметил лишь единожды и совершенно случайно. Да и позже гораздо. Ему на тот момент уже стукнуло двадцать, и, когда он возвращался домой на каникулы, застал ставшего официальным работником отца такого же двадцатилетнего парня за тем, как тот порочил темный угол шикарного сада вокруг их огромного дома с одной из горничных.

Тэхен не романтизирует их малолетнюю связь, хотя признает, что в пятнадцать это делал, ведь Кван стал первым и единственным человеком после сестры и матери, к которому он прикипел достаточно, чтобы дорожить. Он не скажет, что они любили друг друга, потому что не было это так, однако друзьями все же их считает, пусть дружба эта и оказалась недолговечной.

Еще в те далекие времена, когда сказать отцу хоть одно слово против боялся дико, он все же настраивался и после всего дерьма, через которое его протащили, будто лицом по битому стеклу, бороться за возможность и дальше «дружить» с Кваном. Но второй участник бороться за него не стал, превратившись в очередное разочарование, ничем не выделяющееся среди сотен других.

Тэхен до сих пор не знает, что именно делал Инсон с Кваном, однако в итоге тот все же сподобился своему отцу, служащему преданно семейству Ким уже четвертый десяток, — стал прирученным до мозга костей псом, которого кнутом и кнутом заставили прогнуться под хозяина.

Его личность полностью забрали, оставив вместо лишь исполняющую любой приказ тень.

Оказавшись у выхода, Тэхен достает телефон и, набрав нужный номер, открывает дверь, жадно вдыхая ночную свежесть.

— Обязательно было посылать именно его? — не выпуская сигарету изо рта, грубо цедит, прослушав автоответчик и дождавшись разрешающего говорить сигнала. — Как вернешься в страну, набери.

Сбрасывает и только тогда оглядывается по сторонам. Стоит ему заметить в незначительном отдалении — шесть шагов навскидку — еще один знакомый силуэт, до которого дотягиваются приглушенные лучи стоящего рядом фонаря, он не раздумывая следует к нему, не копаясь в причинах.

Настроение испортилось настолько, что за попытку нащупать какой-то просвет за счет единственного человека, от которого на данном этапе жизни адреналин скачет непредсказуемо, он даже корить себя не станет.

Чонгук слышит его только тогда, когда он подходит почти впритык, и следит за ним, обходящим его полукругом, чтобы отгородиться массивной фигурой от выхода, и после приваливающимся спиной к стене в полушаге, приоткрыв лишь один глаз. Кажется уставшим, совсем не таким, каким в баре был.

Все еще зажимающий сигарету губами Тэхен собирается уже достать зажигалку, но Чонгук его опережает и с характерным щелчком отбрасывает крышку своей. Бьет пальцами по колесику, извлекая синеватый огонек.

Тэхен склоняется, не отрываясь от чужого взора, который, когда Чонгук распахивает веки полностью, наблюдает за ним пристально. Он затягивается дымом одновременно с тем, как чернота чужих зрачков затягивает его самого — те ни капли не наивные, в них тьма концентрированная плещется.

— Ты сегодня полиция трезвости? — отклонившись и выдохнув летучий яд над их головами, спрашивает Тэхен давно интересующее — он заметил, что Чонгук сегодня предпочитает исключительно сок, ничем дурманящим не разбавленный.

— Джин с Хосоком, когда вместе собираются, всегда надираются в стельку, — закрыв крышку с тем же щелчком, отвечает тот, и правда устало, все же, видимо, даже самого экстравертного среди всех экстравертов можно утомить. Он вновь опускает веки и заканчивает на грани шепота: — Так что я за такси.

Они просто стоят рядом молча, но сегодня это не напрягает. Еще вот неделю назад точно так же под одиноким фонарем присутствие Чонгука заставляло инстинкты самосохранения трубить об опасности. Сейчас же организм спокоен, даже сердцебиение нисколько не ускорилось.

Тэхен списывает это на алкоголь.

Их молчаливое единение нарушает хлопок двери. Они оба отвлекаются от собственных мыслей и синхронно поворачиваются в сторону звука; Тэхену приходится чуть отстраниться от стены, чтобы за Чонгуком разглядеть вышедших.

Перед ними предстает занимательная картинка: не первой свежести женщина тащит за руку совсем молодую девчонку, которой навскидку лет пятнадцать, что на самом деле странновато — в этом баре с проверкой документов все строго, все же основной контингент — полицейские. Девчонка что-то непонятное верещит, пытается вырвать ладонь, но та, что, судя по всему, матерью ей приходится, настойчиво тянет ее вперед.

А спустя секунду оборачивается резко и влепляет дочери такую пощечину, что хлопок звучит оглушительно, утекая в темные углы проулка долгим эхом. Девчонка тут же становится покорной, хныкает и плетется за женщиной хвостом.

— Хороший полицейский вмешался бы, — задумчиво бормочет Тэхен и вновь обхватывает губами фильтр, наполняя легкие едким дымом.

— Не хороший полицейский, — поправляет Чонгук, поворачиваясь к нему. Он тоже достает сигарету, прикуривает, выдыхает с пару колец и продолжает: — Хороший человек.

— Не считаешь себя хорошим человеком? — интересуется Тэхен, стряхивая пепел им под ноги точными щелчками пальца рядом с угольком.

— А тебе как кажется? — Чонгук вздергивает бровь, что снова тянет взор к шарикам пирсинга; пальцы зудят желанием потрогать, подцепить ногтем, возможно. До боли и шипения сквозь зубы даже — наверняка. — Я похож на хорошего человека?

Тэхен качает головой — сейчас, когда свет касается черт лица урывками, стоящий рядом точно не выглядит по-доброму. Но дело даже не в этом.

— Все хорошие люди — идиоты, — говорит Тэхен то, что думает о концепте в целом. То, что Чонгука он считает далеко не идиотом, не озвучивает, уверенный, что логическую цепочку тот и сам построит.

— Аминь, — усмехается Чонгук, но это не слышится чем-то про веселье. Мрачная ирония — так будет точнее. — Все равно вмешиваться в подобное бессмысленно.

— Думаешь?

— Если это впервые и мать просто разозлилась похождениями дочери, то ситуативная жестокость не самое страшное, что с ней еще в этой жизни случится, — Чонгук жмет плечами. — А если это постоянная практика, то вмешательство извне лишь добавит девчонке проблем, потому что за закрытыми дверьми ей позже отомстят за каждое сказанное посторонним слово.

Он вновь затягивается, отчего лицо подсвечивается оранжевым завораживающе.

— Решать только радикально, — Тэхен согласен: единственный вариант действительно помочь — настучать в соцопеку. И то не факт, что сработает.

— Это вряд ли станет для нее лучшим выходом. Если нет других родственников, попадет под крыло государства. В редких детских домах дети живут классно. Обычно обстановка там намного хуже, чем в самой убогой неблагополучной семье. Как бы печально ни звучало, но ей остается только дождаться, когда все это кончится, и учиться жить с этим как-то дальше.

Чонгук произносит это с такой горечью, будто знает об этом лично, а не вырос в семье, которую Мару однажды назвала потрясающей.

— В таких семьях тоже есть свои плюсы.

— Считаешь? — спрашивает Чонгук

Он косится в сторону Тэхена; сквозь полуопущенные ресницы его темные радужки бликуют слабо оттенками лунного света.

— Хорошо готовят к жизни, — жмет плечами тот. — Выросшие в жестокости дети способны справиться с любой ситуацией.

— И что в этом хорошего? — таким тоном, будто у ребенка, спрашивает Чонгук.

Тэхен не знает подходящего ответа, поэтому молчит. Ему все еще проще думать, что плюсы есть.

Иначе воспоминания станут совсем уж отвратными.

— Мне кажется, инспектор Ким, что оправдывать насилие над детьми условиями внешнего мира — последнее дело, — произносит Чонгук вкрадчиво. — Насилие никому и никогда не делает лучше, тем более когда это насилие сильного над слабым. Итогом становится только то, что у детей так и не формируется базовое чувство безопасности, а потом они вырастают в тех, кто кроме «бей» и «беги» ничего не знают.

Да. Это верно.

«Бей» Тэхену знакомо отлично. Ровно как и другие прописные истины:

Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Своя рубашка ближе к телу.

Все в порядке, Джек<span class="footnote" id="fn_37597532_3"></span>.

Еще лучше ему знакомы другие человеческие убеждения, которые, напротив, необходимо немного скорректировать, чтобы идеально в мир вписались:

Один в поле воин.

Мечтать вредно.

Лежачих бьют.

— Насилие всегда порождает новое насилие, — отрывисто шепчет Чонгук едва уловимо для уха, но Тэхен различает слова даже тогда, когда щеки касается легкий порыв ветерка, заглушая окружающий мир. — Вот и вся его практическая ценность.

Он не успевает что-нибудь ответить — в их «свидание-диалог» в очередной раз вмешивается громкий хлопок, с которым закрывается входная дверь бара, перед этим на пару мгновений выпустив на улицу приглушенные ноты играющего внутри музла. До них тут же долетает знакомый каркающий смех — по нему Сокджина вычислить легко даже слепому, — и, когда они снова синхронно смотрят в нужную сторону, перед ними еще одна, теперь истинно занимательная картинка: примечательный судмедэксперт, едва передвигающий ногами, тащит на себе еще более пьяного Хосока, что лыбится блаженно, размазывая по пейзажу расфокусированный взгляд.

Заметив стоящую неподалеку пару, Сокджин машет свободной рукой, оступается, матерится под нос и затем манит Чонгука пальцем.

— Дети, блядь, — тот цокает языком громко, лишь на секунду вновь обращает внимание на Тэхена, чтобы кивнуть на прощание.

Он тушит окурок о стену, бросает его прицельно в мусорку и быстро подходит к мужчинам.

До Тэхена доносятся укоряющие бормотания:

— Вам нельзя встречаться, — он с тяжелым вздохом взваливает Хосока на себя, перекидывая его руку через шею и удерживая за левую кисть; Сокджин повисает на втором плече, хихикая. — Завтра не ной. Обещаю измываться над твоим старческим похмельем, бабуля.

— Не ворчи, Чони, — выдает Сокджин, все еще находясь в зоне слышимости.

Тэхен хмурится, когда после обращения спина Чонгука каменеет — ровно на секунду, но то, как стынут мышцы, визуально заметно настолько ярко, что сложно пропустить, даже если не наблюдаешь, а он ведь наблюдает пристально.

— Джин, — тише произносит Чонгук, но его голос все еще слышен невольному свидетелю.

— Прости-прости, — они наконец начинают идти, и Сокджин машет руками, нарушая равновесие всей конструкции из трех людей. — Каким бы ублюдком твой неблагодарный хахаль ни был, только он меня понимает, — это уже звучит тоскливо. — Клянусь, если бы не ты, мы оба бы…

Дальше речь становится малоразборчивой, но Тэхен не уходит, делает последнюю затяжку, едва не опаляя пальцы приблизившимся крайне угольком, и продолжает следить, как Чонгук доводит двух безалаберных близких до серебристой машины Сокджина. Еле как добивается от хозяина ключей и, не церемонясь, заталкивает обоих на заднее сиденье. Захлопнув дверь, задирает голову и, судя по тому, как поднимается грудь, вздыхает крайне тяжело и убито.

Тэхен сочувствует немного.

Ему становится жутко интересно: если уж Двойке не удалось окончательно сломить Чонгука и превратить его в тень человека, удалось бы это Инсону? Если бы семнадцать лет назад Тэхена застали не с Кваном, а с тем, чей силуэт скрывается на переднем сиденье и пропадает за тонированными стеклами, как тот перенес бы вендетту жестокого отца, не смирившегося с тем, что сын способен подставиться не только любовнику с членом, но и тому, кто по социальному положению не просто на ступень ниже, а где-то на самом дне?

Почему-то Тэхену, наблюдающему за тем, как тот заботится о двух своих крайне странных приятелях, особенно в свете того, что сегодня он о них узнал, кажется, что нет: не смог бы человек, похожий на Чонгука, настолько просто отказаться от того, кто когда-то давно был единственным светлым пятном в череде кровавых будней, ставших непрекращающимся кошмаром. Или, быть может, ему просто хочется верить, что еще существуют люди, по-настоящему желающие и способные противостоять ради кого-то важного тому, под кого весь мир прогибается, считая кем-то подобным божеству.

Кому-то вроде его отца.

Ради кого-то вроде самого Тэхена.