Глава 2 (1/2)

Тэхен нервничает, беспрерывно стучит пальцами по кожаной обивке руля, его взгляд мечется по двору высоченного человейника<span class="footnote" id="fn_37444080_0"></span>, то и дело цепляясь за мельтешение случайных прохожих. Его потряхивает немного, в висках гудит, язык липнет к небу неприятно, а глотка сохнет, сколько бы воды он ни выпил за последние полчаса — состояние похоже на абстинентное<span class="footnote" id="fn_37444080_1"></span>, вот только дури его слизистые не касались уже очень много лет. Расслабиться не позволяют ни солнце, которое режет склеру даже сквозь тонированные стекла, ни шушукающиеся старушки у подъезда, ни тем более три мелких парнишки, что стоят чуть поодаль и тычут пальцами в суперкар, который никак не вписывается в обстановку спального района, мерцая ярко-белым бельмом — на вылизанном до скрипа, наполированном капоте блики танцуют, отражая каждый луч палящего с неба прожектора.

В иных обстоятельствах подобное повеселило бы малость или прошло мимо совсем, но сейчас Тэхена колотит предвкушением, а Мару — та самая начальница, что чаще Цербер, чем Мару — опаздывает прилично.

Он звонил ей уже трижды, каждый раз получая в ответ заполошное «Бегу», но женщина все никак не прибегает, щедро подливая в костер нетерпения ядреного топлива. Впервые за четыре месяца прозябания Тэхена в Сеуле намечается что-то интересное, а ему приходится пропускать это самое интересное, потому что одна взбалмошная женщина, которую он уважает, вот честное-пречестное слово, никак не может выбрать обувь. И нет, он не настолько жестокий, чтобы радоваться смерти какого-то человека — ну или почти не настолько, — просто после очень живого расследования в Пусане банальные грабежи в Сеуле, с которыми он сталкивался в последнее время и которые чаще всего оказывались завязаны на внутрисемейных разборках, для него почти то же самое, что кошек с дерева снимать. Скука смертная.

Да и речь идет о Двойке — том, ради кого Тэхен пересек границы этого города и осел в почти таком же человейнике, у которого сейчас время тратит. Разве что его дом выглядит шикарнее, и без специального пропуска на дворовые территории хер проникнешь.

Еще больше он бесится, когда Мару появляется в банальных джинсах, толстовке серой и таких же невзрачных кедах.

И вот чего, спрашивается, перед зеркалом так долго крутилась?

— Прости, — выпаливает Мару, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье. Ее обесцвеченные кудряшки подпрыгивают, а голос пищит немного, и облик никак не выдает в ней серьезную сорокалетнюю мадам, которая рулит целой следственной группой центрального бюро уголовного расследования. — Моя собака что-то с чем-то. Муж уже на работу утопал, а этой подавай и обед, и ужин с утра пораньше, так она еще и кеды мои любимые схомячила.

Оправдания, которые высказывает женщина, пристегивая ремень безопасности, сбавляют градус накала.

Ладно, Тэхен готов признать, что причина веская. Правда, в душе не знает, чем любимые кеды начальницы отличаются от остальных, они у нее, насколько он успел заметить, все одинаковые — гребаные пятьдесят оттенков серого, прямо как в популярном низкосортном бестселлере, разве что про обувь, а не человека.

— Давай сразу на место преступления, — предлагает Мару. — Ты успел в отдел зайти?

— На минуту всего, — отвечает Тэхен, выворачивая руль. Он вдавливает педаль газа в пол; мальчишки, что пялились на машину, отбегают, заслышав рев движка; тормоз спускает с цепи заскучавшего зверя, и тот с визгом шин об асфальт срывается с места.

— Не приходил там наш заблудший? — Мару дышит тяжело, запыхалась, бедняжка, но все равно тараторит. Заметив чужую растерянность, она торопится пояснить: — Да про него все бюро судачит уже две недели, ты должен был слышать.

Тэхен слышал, конечно же. Сложно пропустить, когда об этом трещат на каждом углу, будто ждут не возвращения какого-то посредственного полицейского из какого-то супердолгого отпуска, а буквально мессии.

— Я без понятия, как он выглядит.

Он выезжает со двора и косится в зеркало заднего вида. Убедившись в отсутствии препятствий и проверив контрольно по боковому, он перестраивается в крайний левый ряд и разгоняет машину выше разрешенного предела — дороги в этом районе все еще пустуют, да и место убийства манит слишком сильно, чтобы соблюдать ПДД.

Мару смотрит на спидометр, но не протестует. Видимо, ей тоже не терпится.

— Выглядит очень молодо, смазливый такой, хоть и крупный. Много татуировок, пирсинг на лице. Волосы черные до плеч, — она заминается на пару секунд и качает головой. — Создает впечатление развязного стритрейсера, а никакого не полицейского. На него смотришь, и в голове голос мамы, которая всегда отговаривала связываться с плохими мальчиками, орет благим матом: «Беги прочь».

— Как, говоришь, его зовут? — спрашивает Тэхен, уже догадываясь, что услышит.

Вряд ли в районе бюро за одно утро могло оказаться два похожих человека — таких совпадений не бывает. И вот кто бы мог подумать, что тот, кто «Ненавижу, блядь, копов», сам окажется одним из них.

Занятно.

— Чонгук, — припечатывает Мару последние — самые крохотные — сомнения. — Старший инспектор Чон Чонгук.

Приехали.

Клоун, оказывается, еще и по званию выше Тэхена, которого спустили аж на две ступени, когда зашла речь о переводе в Сеул.

Он не в силах удержать ухмылку, когда закрадывается мысль о том, что его жизнь в самое ближайшее время не просто изменится, а изменится кардинально и, возможно, не просто согреет, а заставит запариться. События с каждой минутой прожитого дня принимают все более забавный поворот: не только важное расследование вот-вот обещает воскреснуть с новым дыханием, так и Чонгук, выходит, не случайный прохожий, о котором без подпитки извне Тэхен бесспорно уже завтра забыл бы. Похоже, брошенным бездумно «Не судьба» отделаться не удастся, они со старшим инспектором обязательно снова пересекутся и совсем скоро.

Становится все интереснее.

— Видел я твоего заблудшего, — сообщает Тэхен. — Правда не в бюро — в кофейне. Поцапался с Чимином, потом ему позвонили, и он уехал. Сказал, что работать.

— Что?

Губы Мару округляются. Она пару раз хлопает ресницами с тупейшим выражением лица — он улавливает это, когда смотрит в правое зеркало.

А после выдает то, из-за чего слишком резко и на секунду раньше нужного перестроившийся Тэхен не врезается в убогий семейный минивэн буквально каким-то чудом:

— Нет, блядь. Этого просто не может быть.

Сзади сигналят так агрессивно, что даже первоклассная звукоизоляция полностью не впитывает громкий звук, но Тэхен не замечает, он сильно и совершенно, блин, искренне шокирован, потому что впервые слышит, как Мару матерится. Несмотря на то, что хрупкая женщина пашет в их бюро уже пятнадцать лет и для подчиненных, чтобы не расслаблялись, временами натягивает амплуа того самого Цербера, она никогда не перестает фильтровать базар. Пусть у них в отделе не особо принято следовать правилам субординации, все же Мару всегда держится норм приличия, даже когда орет на них, захлебываясь злостью. Ее подчиненные-мужчины стараются отвечать тем же и сразу же, как ее видят, понижают рейтинг трепа до уровня «рекомендуется присутствие родителей»<span class="footnote" id="fn_37444080_2"></span>.

А тут надо же: появился один Чон Чонгук, и она уже ругается. Дальше что? Из табельного по коллегам, которые облажаются, палить начнет?

Тэхен, честно, считает, что для нее это абсолютно соразмерные вещи.

— Просто невозможно, — Мару тем временем активно роется в рюкзаке и, достав телефон, стонет: — Черт, я пополнить забыла, — она садится к Тэхену вполоборота, пренебрегая всеми правилами безопасности, и просит: — Могу с тебя набрать?

— У меня телефон к машине привязан, только громкая связь, пока едем, — отвечает Тэхен, пристально смотря сквозь лобовое — они выехали из глубоко спального района в те, где рассыпаны офисы, и машин стало больше. — Можешь сама отключить, но это муторно.

— По громкой подойдет, — машет рукой та, и Тэхен кивает на гаджет, вставленный в специальную подставку с беспроводной зарядкой. — Спасибо.

Она спрашивает пароль, чтобы разблокировать, но он, лишь на мгновение отвлекшись от дороги, демонстрирует телефону лицо. Женщина, сверяясь с контактами на экране своего мобильника, набирает номер, и, бросив мимолетный взгляд, Тэхен видит, что абонент не определился. Однако ответом служат лишь короткие гудки. После она ругается под нос — слова снова выше обозначенного ее амплуа рейтинга — и набирает следующий номер. Тот, в отличие от первого, отзывается.

Заметив, что абонент памяти его гаджета известен, Тэхен хмурится, не понимая, при чем тут Сокджин, который у него записан официально «Судмед Ким». Познакомиться близко они пока не успели, да и не то чтобы он преследовал цель подружиться с абсолютно всеми однофамильцами в бюро, на это никакого внутреннего ресурса не хватит. Сокджин показался ему малость громким и странноватым, чтобы привлечь с порога, и, в отличие от Чимина, для засекреченного расследования Тэхена пусть и главный, но все же всего лишь судмедэксперт вряд ли окажется полезным, поэтому смысла общаться никакого.

— Да, господин Ким, — приветствует «телефон» едва разборчиво — по ту сторону абонент жует.

— Это я, — выпаливает Мару.

Ненадолго воцаряется тишина, нарушаемая лишь ревом мотора и завываниями ветра, которые сквозь металл и толстый слой звукоизоляции едва слышны, а позже Сокджин, судя по гулкому звуку, проглотив, начинает говорить четче и гораздо веселее:

— Здравствуй, малыш, — приветствует малость издевательски, но Мару не реагирует возмущениями. Похоже, у них так принято, Тэхен точно не знает, он их в неформальной обстановке не видел ни разу пока. — Чем я заслужил твой сладкий голосок с утра пораньше?

— Ты ему сообщил? — рявкает женщина громче.

Она сдвигает тонкие, подогнанные пинцетом под форму острой арки брови к низкой переносице и выглядит настолько недовольно, что даже становится жутко немного — Мару в режиме Цербера та еще неприятная тварь.

— Не понимаю, о чем ты, — и по голосу слышно — пиздит.

Это даже Тэхен, Сокджина совсем не знающий, распознает.

— Я уверена, что все уже шепчутся о том, что Двойка вернулся. Тебе Намджун точно насплетничал, — шипит Мару, склоняясь к телефону настолько близко, что, если им не подфартит и придется резко тормознуть, она точно впечатается в экран курносым носом. — И как же забавно, что, так и не добравшись до отдела, где его с нетерпением ждут, Чонгук внезапно куда-то срывается, заявив, что поехал работать. Это ты, Джин, или мне писать рапорт на то, что Чонгук незаконно прослушивает полицейскую волну, не дождавшись официального возвращения в команду?

— Да что сразу я? — возмущается «телефон». — Может, Джун ему и сказал? Чуть что, сразу Джин во всем виноват. Презумпция невиновности, слышала о такой?

— Намджун не рискнул бы должностью, пока я Чону бумажки не подписала, и тем более не позволил бы ему без оружия туда сунуться! — отрезает Мару грубо. — Ты вообще не подумал, что он сорвется тут же? А если Двойка все еще где-то по углам там ныкается?

— Ладно, признаю, мой косяк, — Сокджин сдается, но его тон не то чтобы отдает покаянием. — Я не мог не сказать, я поклялся держать его в курсе. И не нервничай, поседеешь раньше времени, а ты и так уже на пороге пенсии. У Чонгука козыри в каждом рукаве, ему вернули лицензию на ношение два месяца назад, а гражданских стволов у него больше, чем у меня скальпелей. Он не идиот второй раз в пекло без огнеупора лезть.

— Уволю обоих к херам за нарушение устава, — цедит женщина.

— Я не твоя юрисдикция, а с Кангалом можешь попытаться, если тебе жить спокойно надоело, дорогуша, — щебечет тот издевательски ласково. — Малыш два года точил клыки, так что не расслабляйся. Ты больше не единственная злобная псина в бюро.

Сокджин каркающе смеется, и его голос обрывается короткими гудками, которые затухают ровно через три секунды. Мару шумно выпускает воздух сквозь сжатые зубы, наполняя салон автомобиля звуками громкого шипения — ну точь-в-точь змея, того и гляди вопьется в глотку, чтобы пару литров яда по вене пустить.

— Кангал? — спрашивает Тэхен будто бы совсем незаинтересованно, а на деле ему любопытно пиздец.

Старший инспектор Чон с каждой минутой и с каждым случайно брошенным вскользь фактом становится все занимательнее.

— Чонгук прирожденный полицейский, для своего возраста он очень хорош, — поясняет Мару, все еще звуча недовольно. Она тяжело вздыхает, выравнивается на сиденье, тесно прижимаясь лопатками к дорогой обивке салона, поправляет кудряшки и продолжает: — Его отец был начальником нашего бюро десять лет, ушел на пенсию только четыре года назад. Чонгук крутился у нас с самого детства, когда поступил в университет, начал не просто фоном мелькать, а по-настоящему помогать неофициально. После учебы, естественно, устроился на бумагах и превзошел все ожидания. У него крепкая хватка, если дело попало ему в руки, он уже не успокоится, будет копать до последнего, даже если все зацепки в тупик заведут. За это и прозвали. С ним у нас мало кто мог сравниться, если бы не его отпуск, скорее всего, он уже занял бы мой кабинет.

— Мне он не показался таким, — задумчиво произносит Тэхен, стуча по рулю наполированным ногтем указательного пальца, на котором ютится изящное узорчатое кольцо из белого золота. — С виду клоун клоуном.

— Чонгук всегда играет на публику, — Мару поворачивается, смотрит на его профиль пристально, он замечает это периферийным зрением. — Никогда не обманывайся его милой улыбкой, Тэхен. Помни о том, что сцена не переносит искренности. А Чонгук со сцены слезать не любит.

Звучит знакомо. Тэхен сталкивался с такими людьми — они все детство и отрочество окружали его плотным кольцом, не позволяя рассмотреть за крепкими спинами ни момента настоящего живого мира, способного на искренность. Тогда пьеса, что разыгралась на жестокой сцене, напоминала смесь боевика с социальным хоррором. Сейчас пока фонит комедийным детективом с элементами сюра, и хотелось бы, чтобы так и оставалось.

Но внутреннее чутье шепчет, что ему не повезет.

Дальше они не разговаривают: Тэхен не отвлекается от дороги, Мару сохраняет гробовое молчание, лишь дышит громко — все еще взбешена. Стоит им достигнуть нужного адреса, они едва протискиваются на парковку, на которой уже собрались все службы: машины следственной группы, медики, криминалисты, видны даже фургоны нескольких телекомпаний. Когда они выходят из автомобиля, почти сразу оказываются среди кучи прохожих — те окружили место преступления плотным кольцом, и их сдерживают лишь желтые сигнальные ленты, опоясывающие место преступления по неровному кругу, да три амбала из боевого подразделения, которых уже тоже успели привлечь на всякий случай — мало ли, толпа явление плохопредсказуемое и совершенно дикое, когда речь идет о том, о чем повествует история их сегодня.

Тэхен с Мару с трудом продираются сквозь ляпистые пятна силуэтов разных комплекций и, подойдя к хлипкому ленточному ограждению, на котором черными буквами пестрят запретные предупреждения, демонстрируют пластиковые карточки документов — их тут же пропускают. Они приближаются к местами разрушенному зданию, которое выделяется среди ухоженных кварталов близкого к центральному района ветхостью — его должны были со дня на день начать реставрировать, — и их встречает Намджун, который успел утрясти дела Мару с вышестоящими чинами и прибыть чуть раньше непосредственной начальницы.

Он приветственно машет с натянутой улыбкой и уже открывает было рот, но его резко перебивают:

— Он здесь? — спрашивает Мару снова грубо — кажется, сегодня уравновешенную женщину им уже не видать, Цербер правит бал.

— Кто? — не понимает Намджун и отступает на шаг, видимо не ожидая такого тона с порога.

— Чонгук.

— А должен? — его лицо кривится еще большей растерянностью.

— Ты сообщил Сокджину об убийстве, — Мару не спрашивает, она утверждает, и Намджун неловко, робко даже кивает. — Поздравляю, он передал Чонгуку. Как думаешь, что он сделал?

— Черт, — Намджун отводит взгляд, осматривает бубнящую толпу и хмурится так сильно, что лоб расчерчивают глубокие морщины. — Нет, я его не видел, но… — он покачивает головой, по его чертам сотнями пробегают самые разные мысли. — Я задержался у суперинтенданта, он мне двадцать минут мозги полоскал, чтобы мы со СМИ не контактировали. Когда добрался, мне доложили, что Чимин с Юнги успели кого-то повязать за нарушение целостности места преступления. Увезли в бюро тебя дожидаться.

— Блядь, нет, — сокрушается Мару, продолжая сыпать нехарактерной для себя лексикой. Она жмурится, задрав голову к небу, и стонет протяжно: — Вот знала, что, как только он вернется, все пойдет по пизде.

— Юнги же должен его знать? — осторожно подает голос Тэхен.

Упоминаемый служит в их отделе уже семь лет, тем более Чимин оговорился, что Мин с Чонгуком точно знакомы, так что вряд ли он чем-то обдолбался и не признал известного ему полицейского, который пусть еще и не вернул себе все полномочия, все же точно и не преступник, и не любопытный прохожий. Что Чимин мог подействовать радикально, не удивляет.

Но Мин?

— Именно в этом вся проблема, — хмыкает Мару безрадостно. Ее тон становится тише, позволяет напряжению немного опасть с натянувшихся в ожидании атаки сухожилий. — Юнги Чонгука знает…

— Может, все же не он? — спрашивает Намджун и, кажется, сам себе не верит. — Не хочется думать, что Чонгук стал бы доводить до абсурда.

— Чонгук хоть раз не доводил что-то до абсурда? — скептически интересуется Мару.

Вопрос ощущается риторическим.

Женщина тяжело вздыхает, проводит пальцами по кудряшкам, отчего те треплются пушисто, громко цыкает. И переводит тему:

— Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Где тело? — Намджун указывает в нужном направлении. Посмотрев на деревянную обшарпанную дверь, Мару качает головой и делает шаг к не выглядящей надежной лестнице. — Смысла уже никакого. Больше Чонгука мы все равно не увидим.

Внутри, несмотря на распахнутые окна, достаточно мрачно. Под ногами скрипят старинные доски, грозясь вот-вот разлететься в щепки под весом кучи народа, что набилась в центровое круглое помещение: криминалисты фотографируют каждый угол и собирают в пластиковые пакеты любую мало-мальски важную дрянь, медики суетятся, пока не прикасаясь к трупу — сначала, по правилам, внешнюю оценку должна провести следственная группа.

Чем они втроем и занимаются.

Стоит Тэхену увидеть женскую фигуру, как он чувствует, что дрожь на связках усиливается — он в момент узнает почерк. Жертва на коленях сидит в луже успевшей свернуться крови, уткнувшись лбом в пол, и пусть ее лица не видно, но очертания хрупкого тела сигнализируют, что это скорее молодая девушка — ей вряд ли больше тридцати. Ее ноги, что широко разведены в стороны, обтянуты вульгарными колготками в крупную сетку, а бедра едва прикрывает короткая джинсовая юбка, задравшаяся так высоко, что различим розоватый оттенок нижнего белья, почти целиком заляпанного багровыми разводами.

Верх девушки, как и у всех прочих жертв Двойки, оголен полностью, а на спине грубо и очень глубоко вырезана римская цифра — точно тем же скальпелем, как и в предыдущих случаях, Тэхен уверен, что судмедэксперты подтвердят это стопроцентно.

У него не возникает ни единого сомнения в личности убийцы, в отличие от Мару. Та пристально изучает рваную цифру — в этот раз когда-то живущий человек не получил клеймо смерти в виде двойки, начиная от лопаток и заканчивая поясницей тянется единица, что не вписывается в ритуал. Мару достает телефон, копается в нем с минуту, а после вытягивает его перед собой, чтобы наглядно сравнить фотографию одной из первых жертв с той, что предстала перед ними.

Тэхену даже экспертиза не нужна. Пусть характерная подпись не соответствует канонам преступника, он достаточно долго изучал снимки жертв, чтобы сразу определить руку создателя и этого «шедевра». Направления линий совпадают до каждой мельчайшей детали.

Они крутятся на месте преступления еще совсем недолго — самое главное увидели, а в остальном все равно должны разбираться криминалисты. Тэхен с Мару снова вместе отправляются в бюро, пока Намджун обещает быстро закончить и догнать.

Ожидается крайне тяжелый день.

Первую половину дороги они молчат, но Мару капает на мозги суетливостью: она то волосы поправлять начинает, то пальцами по коленке стучит, то в рюкзаке роется, не пытаясь что-то найти, а просто занимая руки. Когда это начинает напрягать, Тэхен все же подает голос:

— Ты нервничаешь, — не спрашивает — констатирует. — Из-за этого Чонгука? Он настолько отвратительный тип?

Мару тяжко вздыхает, прежде чем ответить, и в этом звуке столько переживаний, что становится жутковато снова.

Да что не так с этим парнем?

— Нет, ты не подумай, Чонгук замечательный, и я его всегда обожала, — она улыбается мягко, совсем ей не свойственно, больше по-матерински как-то. — Я знаю его еще с тех пор, как он после школы отцу обеды таскал, а потом ходил за каждым в бюро хвостом, бесконечно сыпля вопросами. Скромнягой таким робким был, чудесный ребенок. Он когда приходил к нам, так сразу тепло становилось — стоит, глазками своими огромными хлопает, бутерброды предлагает, которые его мама вечно ему пихала, чтобы он всех накормил. У них такая потрясающая семья, что я даже завидовала Чонгуку малость — родители в нем души не чаяли. Да и у нас в отделе все, кто его знал, постоянно баловали мальчишку лаской. Еще бы, такой почтительный милашка.

Мару широко распахивает веки и несколько раз моргает, надувает щеки и выпячивает тонкие губы, во все свои возможности стараясь изобразить наивность, которая совсем не идет чертам ее лица.

Тэхен усмехается — в его воображении Чонгук-ребенок выглядит мило и совсем не вяжется с тем, кого он сегодня встретил.

— Но потом он вырос. Отец зря ему позволял ошиваться в бюро постоянно, не место у нас впечатлительному подростку. Он, конечно, в гражданской жизни так и остался добряком, но в работе стал очень проблемным, — Мару мрачнеет, на ее лицо опускается тень сожаления. — Как начальник, в первую очередь я отвечаю за климат в коллективе. Расследования, преступники — это все круто, конечно, но моя первостепенная задача в том, чтобы команда была эффективной. А с Чонгуком сложно. С ним тяжело договориться, он всегда сам себе на уме, плюс непроходимый трудоголик и конфликтный до ужаса. Единственный, кто смог с ним работать, не сбежав после первой же недели тесного сотрудничества, — Юнги. Но сейчас они вряд ли снова наладят контакт.

— Они были напарниками? — спрашивает Тэхен, сворачивая на центральную улицу. Скорость замедляется, впереди машины двигаются едва-едва, собираясь в пробку.

— Почти год, личный рекорд Чонгука. Но потом… — Мару заминается на пару секунд, нервно покусывая нижнюю губу. — Не думаю, что после случившегося они смогут как-то выстроить партнерские отношения снова.

— А что случилось?

Мару сомневается в том, нужно ли и дальше быть искренней, и ни капли не скрывает нот недоверия, что вполне ожидаемо — она знает Тэхена всего каких-то четыре месяца. Она хмурится, отчего лицо кривится некрасиво, а на лбу пролегают глубокие морщины, выдавая возраст. С такими, как эта женщина, манипуляции всегда даются сложно, потому что подобные ей — закаленные годами жестокой профессии — в любой ситуации взвешивают каждое сказанное слово.

Но попытка не пытка.

К тому же ему везет — срабатывает.

— Все равно рано или поздно узнаешь, — бормочет Мару и, повернувшись к нему вполоборота, отчего ремень безопасности натягивается со скрипом, продолжает: — Когда работаешь в отделах подобных нашему, всегда получается так, что какое-то расследование становится личным. В лучшем случае это просто что-то, что задевает за живое, иногда это жертвы, похожие на наших близких. Такое пережить достаточно просто, — она хмыкает горько, похоже, говоря о какой-то личной драме. — В более сложных ситуациях расследование касается тех самых близких, и с этим справляются только сильнейшие из нас. Многие после такого уходят в отставку.

Тут мрачнеет уже Тэхен. Ему, к сожалению, знакомо. В конце концов, дело Пусанских кукол стало для него настолько важным только потому, что улики пролили свет на его собственное прошлое.

Он и в Сеул то сорвался только потому, что разобраться в связи Двойки и Кукловода для него равнозначно смыслу жизни. Он должен докопаться до правды и понять, что случилось с его сестрой двадцать лет назад.

— Самыми страшными делами становятся те, в которых у преступника возникает связь с кем-то из полицейских, — пробивается сквозь ворох горьких мыслей Мару. Ее тон окрашивается теми же черными оттенками, которыми сгущаются воспоминания Тэхена. — Такое случается очень редко, чаще всего характерно для серийников с большим послужным списком — рано или поздно ритуалы перестают их будоражить, и они ищут новых ощущений. Встречая достойного противника среди полицейских, многие впадают в раж, и у них конкретно отказывает инстинкт самосохранения, — она крайне тяжело вздыхает, ей будто бы не хватает воздуха. — В одном из расследований нашей группы убийца зациклился на Чонгуке и словил ответку. Чонгук в деле просто потерялся, он рыл землю, как одержимый, и однажды пошел по зацепке в одиночку, не сообщив никому, в том числе и своему напарнику. Юнги ему этого так и не простил.

Тэхен морщится после сказанного — звучит крайне неприятно. Он не слышал ни об одном случае подобного в последние годы в их стране, однако читал в исторических сводках часто. И примерно представлял, каково оказаться не просто вовлеченным в расследование, а вовлеченным по самые гланды — когда преступник бросает тебе вызов, он бьет по любым уязвимым местам, которые удается обнаружить. А находят такие люди всегда много и самое больное — ведь, как известно, преступники лучшие психологи.

— Чем все закончилось? — спрашивает он; его голос хрипит из-за пересохшего горла. Тэхен нащупывает вслепую бутылку воды в подставке сбоку, зажимает ту меж бедер и, открыв, делает сразу три жадных глотка.

— Чонгук два года был в отпуске по состоянию здоровья, а физически он восстанавливался всего три месяца… — она говорит намеками и не расщедривается на конкретику, но Тэхену и этого хватает, чтобы понять — пострадало не только тело, знатно потрепало и психику. — Как думаешь, насколько плохо все закончилось?

— Критически. — Пластик в его ладони хрустит от чрезмерного сжатия, когда он убирает бутылку на место, не завертев крышку до конца. Приходится, поставив ее в подстаканник, сделать еще треть оборота, рискуя сорвать резьбу.

— Критически, — выдыхает Мару практически неслышно.

— А что с преступником?

— Исчез сразу же, как Чонгук после больницы поехал по пляжам да санаториям голову лечить, больше мы о нем не слышали, — рассказывает. — Как видишь, вернулся в ту же минуту, в которую его личный противник переступил порог бюро.

— Преступник Чонгука — Двойка? — спрашивает Тэхен ошарашенно.

И вроде стоило бы догадаться по мелким зарубкам брошенных сегодня слов, но он совсем не успел подготовиться к новым картам Судьбы, чтобы сложить расклад быстро. Его с самого утра застали врасплох, он не ждал и того, что преступник, который имеет какую-то связь с его основным личным интересом, внезапно воскреснет, а о кровной трагедии между убийцей и полицейским ему тем более до этой секунды было неизвестно — такие подробности обычно не выходят за пределы следственной группы, не странно, что и тут ничего не всплыло.

Как сказала бы небезызвестная Алиса, с каждой минутой все чудесатее и чудесатее.

До самого бюро они снова молчат, погруженные в свои мысли. И только когда Тэхен паркуется у здания — второй раз за сегодняшний день, — Мару опять начинает говорить: