Глава 1 (1/2)

Вам знакомо ощущение серого холода?

Не того, что лютый мороз, который не серый, а черный, траурный. В нем так сильно хочется согреться, что остервенело скачешь на месте, трешь руки друг о друга и хлещешь себя по щекам, но кожа все равно постепенно синеет, сердце замедляется, а веки от секунды к секунде тяжелеют сонливостью. Такой холод злобный, он убивающий. Уничтожающий все на своем пути, замораживающий в колкие льдины, которые, потрескавшись со временем, после рассыпаются, стоит приложить немного усилий. Отвратительный.

И не того, что может зваться легкой прохладой, которую без напряга игнорируешь, лишь изредка поеживаясь: такую чувствуешь поздней весной или ранней осенью, когда выходишь на порог дома с утра пораньше и зябкость нового дня встречает невесомым апперкотом в лицо и едва заметным покалыванием по оголенным ладоням. Она даже приятна чем-то — помогает освежиться перед тем, как дневная жара заставит пропотеть. Она искрит предвкушением чего-то хорошего. Насквозь пропитана светлыми оттенками.

То, о чем мы говорим, состояние пограничное, оно что-то между: тебе еще не больно от впивающихся под кожу острых игл ледяного воздуха, однако пальцы деревенеют постепенно, а мысли разбегаются по углам сознания, потому что набатом стучит та, что навязчивее всего: «Согреться бы».

Вот какой холод ощущается Тэхеном серым.

В его видении такой — противнейший из всех. Он бесит не так уж сильно — малость совсем, к сердцу обмороженными пальцами тянется ненавязчиво, будто бы мельком. Постаравшись, его тоже можно перестать замечать. Человек вообще тварь адаптирующаяся, он привыкает к ежедневному граду снарядов, сыплющихся с небес, что уж говорить о холоде, просто замедляющем системы жизнеобеспечения и постоянно напоминающем о себе лишь неприятными ощущениями, но не грозящем полным обморожением и смертью впоследствии.

Тэхен вот тоже того — привык. И холод этот — он не вокруг. Он внутри — в той самой клетке, в которой, по мнению наивных людей, теплится то, что зовется красиво «душой». Чувствуется каждую секунду, никогда не позволяя хоть немного согреться.

Раскрашивает весь мир в серый.

Тэхен стоит посреди моста Пханпхо<span class="footnote" id="fn_37408517_0"></span>, и ему настолько плевать на окружающее, что он даже не замечает отсутствия мерцания фонтанов — бей они прямо перед его носом, тоже внимания бы не обратил. Его не колышут редкие прохожие, и даже стекающий по вискам после долгой пробежки пот, который целиком не впитывает налобная повязка, ни на секунду не тревожит. Он опирается локтями на ограждение, позволяет ранней прохладе разгонять по влажной коже мурашки и не боится заболеть — его иммунитет слишком закален, чтобы его свалить, нужно что-то сильнее обычного «продуло».

Он смотрит пристально на водную гладь, которая в туманном утре, не скрашенном солнечными лучами, выглядит точно так, как и вся его жизнь. В той давно нет ярких красок, легкие оттенки чего-то цветастого мелькают редко, но они случайны и настолько тусклы, что их просто упустить. Тэхену тридцать два, и к такому скромному возрасту его жизнь успела насытиться апатией. Та стала его верной спутницей — он назвал бы ее супругой даже, если бы не ориентация, что диктует привязанности иного пола. Он уже и не помнит, каково по-настоящему радоваться или разочаровываться. Надеяться. Верить. Изредка он злится, но даже ярость не раскрывается полным спектром — пародия какая-то невзрачная только.

Тэхен не живет жизнь, он по ней дрейфует. Иногда ему думается, что его судьба — вечный анабиоз. Хотя, казалось бы, четыре месяца назад, когда он перебирался в Сеул, мир пылал для него искрами разного цвета, но те потухли так стремительно, что он полностью упустил процесс из вида.

Вся проблема Тэхена в том, что он пресытился.

Родившись в семье богатейшего человека Пусана и третьего по состоянию банковского счета в стране в целом, он с пеленок избалован материальными благами. У него отличная квартира в родном городе, в Сеуле чуть похуже, но тоже шикарная — отец постарался и купил, забив на то, что переезд в столицу явление временное. Все три машины Тэхена числятся в списках самых элитных тачек десятилетия, шкафы полнятся брендовыми шмотками, список посещенных в путешествиях стран превышает мыслимые и немыслимые грани, а на пальцах постоянно меняются дорогущие цацки, каждая из которых стоит больше, чем зарабатывает среднестатистический человек за год.

Судьба выделила Тэхена и внешностью. Он сам не считает себя кем-то сверх меры, но люди по какой-то неведомой причине возносят его высоко. Вниманием его не просто балуют, его достают, и если раньше, когда он был моложе, это импонировало — он никогда не искал романтических привязанностей специально, но секс, начиная подростком, всегда любил, — то однажды надоело и это. Когда можешь затащить в койку каждого, при виде кого тело прошибает стрела возбуждения, это быстро становится обыденностью.

Обыденность никого и никогда не прельщает.

Тэхен успел наесться до тошноты не только благами этого мира, но и его пороками. Рано потеряв мать и сестру, которые единственными из всего его «элитного» окружения состоятельных позеров хоть немного напоминали нормальных людей, он остался на попечении отца. Инсон — тот, кто числится его папашей по документам, — всегда был деспотом, выдрессированным перипетиями преступной среды на жестокость, а после двойной утраты он двинулся вовсе, внезапно решив подготовить малолетнего сына к взрослой жизни.

К сожалению, «взрослая жизнь» в понимании того, кто днем занимает пост мэра Пусана, а ночью топчет высшую ступень иерархии в корейской работорговле, напоминает бесконечное поле боя. Так что, когда Тэхен попал под «прицел», отец и десяток его лучших головорезов сделали все, чтобы выполнить не самые гуманные задачи первоклассно.

И когда Тэхен думает обо всем, он действительно подразумевает именно это — гребаное все. Ссыпая на голову сына все материальные блага мира, старший Ким следом не скупился опускать на плечи сотни ударов палкой, посчитав их извращенно даром тоже. Тэхену очень хорошо знакома физическая боль — они с ней почти лучшие друзья, когда-то встречались даже чаще, чем с апатией сейчас. Про боль душевную он знает меньше — однажды та просто пропала с радаров, вымотавшись, — и все же, если бы загорелся идеей, пару книжек биографических и про эту даму смог бы накалякать. Получилось бы с полтысячи страниц на том.

Единственное, к чему Тэхен до сих пор испытывает голод, — тепло. На его пальцах постоянно трещит иней — настолько холодными ощущаются будни.

Он пытался растопить ледники вокруг, согреть собственные тело и душу множество раз, использовал десятки и сотни разных способов.

В подростковые годы немного помогал секс. Сначала это были и девочки, и мальчики разных возрастов; после, когда он повзрослел и разобрался в собственных предпочтениях, остались только последние; еще позже, когда ему наскучило соблазнять тех, что одного с ним поля ягоды, он провел пару рейдов по натуралам — хотелось оценить, насколько его обаяние может поспорить с чужими убеждениями. К счастью, совесть опомнилась быстро и дала знатного леща, так что сейчас хотя бы за это Тэхен себя не винит — не так уж много инцидентов и случилось.

В юношестве к разнузданному сексу добавились алкоголь и не самая легкая наркота, а после он открыл для себя буквально золотую жилу — конфликты с отцом. Те часто приводили к черным гематомам и разрывам кожных покровов, изредка — к поломанным костям. Абсолютно при каждом скандале — к новым испытаниям на полигонах и в элитных залах, богатых на любой нужный инвентарь. Но все это не тормозило. Боль была привычной, а с тренировок и без гнилых слов родителю он не вылезал семь лет кряду — оказался на первой почти сразу, как оставил цветы в колумбарии, в котором в урнах упокоились те, что для него самые близкие. Точнее, лишь одна из этих женщин, от второй даже пепла не осталось. Извращенная война с отцом стоила всех мучений, потому что давала хоть какой-то контроль над ситуацией. Редко кто мог выбесить старшего Кима. Тэхен в восемнадцать научился.

В ранней взрослости спасением стала служба в полиции. Он признает, что этот порыв — очередное громкое «Иди на хуй» в лицо папаше, только теперь не словами, чем-то гораздо весомее. Вышло потрясающе, единственный в жизни Тэхена поступок, за который он не скупится себя хвалить.

Пусть полиция ему тоже успела осточертеть.

Сначала это было весело. Узнав о том, куда собрался поступать Тэхен, отец бесился страшно, ведь планировал, что «обожаемый» сын однажды пойдет по его стопам: или шагнет широко в политику, или под покровом ночи подомнет под себя то, чем предок промышляет, когда солнце скрывается за горизонтом. Пытался даже заставить сменить решение, но бесполезно: пусть старший Ким и потратил семь лет как собственных, так и Тэхена на то, чтобы развить в преемнике нужные физические и личностные качества, вырастить подобие себя так и не вышло. Это только в фильмах можно дрессировать человека с рождения и получить того, кто станет достойной заменой и ничего после не похерит. В реальности вышколенный цепной пес лишь выполняет команды; вместо самостоятельной единицы, способной вести какие-то серьезные дела, на выходе целый ноль. Даже без десятых.

А некоторые дрессированные шавки и вовсе звереют, кусают хозяина и дробят натренированными челюстями кости. Вот и Тэхен однажды взбесился. За это тоже себя хвалит, но лишь украдкой, потому что не может смириться с тем, что тянул слишком долго.

Старший Ким никогда не был идиотом до такой степени, чтобы рисковать своими делами, тем более когда речь идет не только о громкой репутации в обществе, но и законе — с тем плохие шутки опасны всегда, особенно если и так постоянно играешь с огнем, тут все деньги мира в случае чего не спасут. Даже ради сына, которого как-то слишком уж извращенно «любит», отец не решился развести в собственном бизнесе костер, способный спалить все столпы и все заруинить. Да и интерес у него внезапно нашелся, что сыграло на руку. Тэхен признает, что его порыв к профессии полицейского хотя бы малость, но тоже обусловлен таким же точно интересом, именно поэтому он не испугался поставить вопрос жестко, отказавшись продолжать жизненный путь как-то иначе.

Старшему Киму пришлось смириться — побесился, сына криками повеселил, новой болью не удивил да и отправил в свободное плавание. Из жизни наконец ушли перманентная боль и вечная, никогда не заканчивающаяся тренировка — то, что практиковали среди будущих полицейских, по меркам Тэхена, даже на самые мелкие цветочки не тянуло.

Однако теплее почему-то стало совсем ненадолго.

Учиться ему нравилось. После частной школы, в которой каждый первый одноклассник вызывал брезгливую тошноту, новый контингент — более разнообразный на социальные положения — разжигал любопытство. Но лишь поначалу, через год руки снова стали неметь.

Еще спустя несколько лет Тэхен попал в центральное бюро уголовного расследования Пусана, осев в отделе насильственных преступлений — тут тоже отец постарался, решив, что раз сынок куда-то подался, он и там должен получить лучшее. В этот раз понятия даже не попутал, за лучшее принял что-то, от чего не несет смрадом гнилостной боли.

Первое дело вызвало восторг — стало не просто теплее, Тэхену, кажется, никогда не было настолько жарко. Второе тоже. К третьему энтузиазм спал. Десятое прошмыгнуло будто бы мимо — случилось и случилось.

Тэхен хорошо влился в профессию, все же пусть из него не вышло ни политикана, ни торговца людьми, стратегическому мышлению его научили, да и попсовое «думать как преступник» давалось легко. Он быстро поднялся по карьерной лестнице, однако удовольствия это принесло категорически мало. Он успел разочароваться в сделанном выборе, но потом случились они…

Случились Пусанские куклы.

Дело всей его жизни — вот как это ощущалось. Тэхен загорелся по-настоящему, рыл носом землю, находя в каждой улике то, что его и отца давний личный интерес. Однако расследование внезапно закрутилось вихрем со смертью Кукловода, которого полиция искала годами, а новые нюансы, подобно хлебным крошкам, указали на Сеул.

Не желая терять пылающего чувства, Тэхен без единого сомнения перевелся, добровольно согласился на понижение звания и так же добровольно уже несколько месяцев кому-то подчиняется — в своем городе он давно стал начальником следственной группы и привык, что никто, кроме высших чинов, ему не указ. Да и те не особо — отец с любым, кроме собственного отпрыска, находит общий язык, манипулируя грязно.

Но потенциал, который, казалось бы, должен был и дальше заставлять сердце бешено качать кровь в попытке отогреть душу, вышел вшиво лживым. Зацепка привела к очередному гробу очередного преступника, и пока дальше ничего не двигается. Уже несколько месяцев Тэхен прозябает в Сеуле, растрачивает дни впустую, ковыряясь в мелких делах с коллегами, ни черта не знающими о его главном расследовании и считающими его рядовым стражем правопорядка, просто решившим сменить город.

Ему снова холодно.

Тэхен тяжело вздыхает, ведет плечами, отмахиваясь от наглых ладоней скупого на тепло утра, и вновь бежит — теперь уже в направлении к жилому комплексу в центре Йонсана, где на самом высоком этаже его ждет одиночество, затерявшееся в серых стенах. Ему скоро выдвигаться на работу, опаздывать никак нельзя, ведь его начальница задержки и на несколько минут не прощает. А он слишком заинтересован в том, чтобы продолжать работать там, где можно найти новую зацепку. Ему нельзя провоцировать окружающих своим характером, а не гавкаться с сорокалетней женщиной, которую в их отделе далеко не за глаза зовут Цербером, ему сложно всегда. Человек тварь адаптирующаяся, Тэхен — самая гибкая из них, однако почему-то за четыре месяца все никак не привыкнет, что над ним теперь стоят не только высшие кадры с самыми крутыми погонами, но и едва дотягивающая ему до плеча старший инспектор, которой на семейные связи плевать с высоты гораздо выше ее не самого внушительного роста. Наверное, потому и привыкнуть не может, что не сталкивался с таким никогда.

Дома Тэхен быстро принимает душ, смывая с себя вместе с потом ту самую легкую прохладу, но серую не удается снова. Пока кофемашина урчит, растворяя кофеин элитных зерен в стеклянную кружку с двойными стенками, он роется в гардеробе, достает темно-серые джинсы и простую белую рубашку, о баснословной цене которой сообщает лишь этикетка на внутренней стороне ворота. Он застегивает пуговицы, в очередной раз радуясь тому, что, к счастью, работает не патрульным и не обременен помимо всего прочего еще и строгим дресс-кодом. Ему многое нравится в работе полицейского, но форма у них — херня собачья. Да и уподобляться клону ему никогда не хотелось, пусть на мир плевать совершенно, но за свою индивидуальность Тэхен держится. Это то немногое, что у него все же полноправно есть.

Кофе приходится опрокидывать большими глотками, обжигаясь, а после хаотично сушить волосы, чтобы темные пряди не пушились одуванчиком, а лежали хотя бы немного прилично. Он торопится, потому что в ленивых расшаркиваниях по квартире пропустил минуты выхода. Опаздывать все еще нельзя, сегодня — нельзя категорически, потому что в отделе грандиозное событие. Что грандиозного в возвращении какого-то рядового коллеги, Тэхен не знает и даже не пытался разобраться, но об этом на протяжении последних двух недель не судачил только самый ленивый, поэтому он успел уяснить — что-то безвозвратно изменится. О загадочном мужчине, которого на два года отстранили почему-то там, говорили разное, начиная с восторгов и заканчивая грязными оскорблениями.

Личность ожидается примечательная. Тэхену немного интересно посмотреть на человека, который даже Юнги — одного из его коллег — выбивает из привычной колеи. Обычно Мин создает впечатление робота, а никак не кого-то одушевленного: мина постная все время, движения механические, выверенная в громкости до каждой буквы речь, а мышление спокойное, ровное, деловое, не обремененное секундами стихийности. Однако когда речь заходит о новичке-старичке, Юнги начинает заламывать пальцы, крошит первую попавшуюся под руку бумажку и бормочет под нос что-то нелицеприятное о пока незнакомце — Тэхен, к сожалению, имя до сих пор не знает, потому что все вокруг кличут загадочную личность не менее загадочным погонялом «Кангал»<span class="footnote" id="fn_37408517_1"></span>.

Странно все это.

Белая Bugatti с черными вставками на капоте, заводясь, рычит подобно дикому зверю и бьет светом прищуренных фар по стенам подземной парковки; в ноздри врывается запах бензина, и Тэхен жадно тянет носом, прислушиваясь к утробному урчанию. Во времена особой увлеченности веществами, туманящими рассудок до состояния бесхребетной амебы, он познакомился со скоростью, и ненадолго та тоже стала иллюзорным способом спастись. Но, как выяснилось, адреналинщик из него так себе, так что тоже наскучило. Однако все же машины в его жизни остались и заняли прочное место. Хорошо, что наркотики пропали вовсе, а к алкоголю отношение стало более-менее осознанным. Жизнь может не радовать совсем, но отказываться от нее он не планирует.

В отличие от случайных прохожих, которых сшибает с ног ветром от пролетающего на высокой скорости мимо суперкара, у здания бюро люди уже не обращают внимания на примечательную тачку. В самом начале, когда Тэхен только перевелся в Сеул, начальница просила его как-то поумерить аппетиты и не провоцировать тех, кто в полиции работает ради денег — мол, завидовать могут даже те, кто вроде как на стороне закона стоит, а зависть всегда идет рука об руку со злостью.

Тэхен, естественно, забил. От него однажды, естественно, отстали. Смотрели косо большинство, но на это срать совершенно.

У порога его вылавливает Чимин и, игнорируя протесты, тащит в кофейню, что каким-то образом заслужила право обосноваться на углу здания и стала самым популярным пристанищем для местных полицейских. Сам Тэхен ее не особо жалует — кофе там для него слишком низкосортный, он с подростковых лет привык к элитным зернам, что отцу поставляли прямиком из лучших кофейных стран, да и дома уже успел влить в себя концентрат именно таких, — однако спорить с Паком себе дороже. Они не то чтобы друзья, всего лишь работают вместе несколько месяцев и более-менее часто контактируют, но Тэхен спускает ему любую наглость, потому что Чимин может быть полезным. Несмотря на то, что перевод в Сеул сначала казался классной идеей, а после встал костью в глотке, связи с коллективом для облегчения главного расследования нужны непременно.

Пусть это самое расследование пока висит мертвым грузом, все же пользоваться тем, что один шебутной помощник инспектора так и плещет энтузиазмом в общении, совесть не запрещает. Ведь все еще может измениться.

Кофейня внешне вполне цивильная, хоть, на вкус Тэхена, и выглядит местами дешево. Она не особо большая, светлая, простая — ее владелец создает впечатление доброго и солнечного человека, что отражается в каждом элементе декора, в котором нет ни одной вульгарной вещи.

Помимо кофе, тут предлагают выпечку и легкую беседу, но Тэхен не увлекается ни первым, ни вторым, поэтому пьет из ассортимента лишь паршивенький, по его мнению, американо и постоянно старается не кривиться, чтобы не обижать хозяина, который частенько напяливает на себя роль бариста.

Хосок — тот самый хозяин, собственно — располагает к себе, даже несмотря на то, что они с Тэхеном по характеру не просто различаются, а различаются диаметрально.

Перед тем, как они с Чимином заходят, Тэхен видит на парковке черный матовый Kawasaki, которого ранее тут не замечал, а он может похвастаться феноменальной наблюдательностью — профессия дрессирует не хуже родного отца. Железный конь привлекает внимание сразу — Ким не особо разбирается в мотоциклах, предпочитая технику на четырех колесах, однако в деньгах разбирается именно особо, поэтому мгновенно понимает, что редкому работнику бюро тот по карману. Помимо этого, взгляд цепляется еще и за внешний вид агрегата: зеленые глянцевые вставки и отполированные диски быстро рассказывают о модели на слуху у ценителей. И даже не ценителей — Тэхен тоже вполне узнает.

Первое, что лицезрит он, стоит им с Чимином преодолеть порог знакомой до каждого столика кофейни утром того дня, который начинает отсчет нового этапа его жизни, — красивый парень. Взор приковывается сразу, и для него странно это немного, потому что он успел пресытиться реально почти всем, привлекательных людей в его постели побывало немало. Он давно перестал выделять кого-то конкретного, все слилось в серую массу, в которой лишь изредка всплывают какие-то красивые черты, становящиеся занятными на одну ночь, а следующим же утром бесследно стирающиеся из памяти.

Однако тот, кто сидит у стойки бариста, поигрывая чайной ложкой с длинной ручкой, слишком выбивается из привычного контингента, чтобы его пропустить. Сразу становится понятно — это хозяин примечательного мотоцикла у здания, весь образ, завернутый в концентрированные черные оттенки одежды, об этом кричит. На парне узкие брюки мотоэкипировки с крупными кожаными вставками и простенькая футболка, на спинке барного стула висит тяжелая защитная куртка, от одного вида которой Тэхену, подумывающему закатать рукава до локтей, потому что температура на улице стремительно растет, становится жарковато. На стойке рядом с парнем расположился шлем, и он такой же матовый, как и двухколесный зверь, стоящий прямо перед огромным окном в пол. Единственное белое пятно, что маячит ярко на общем фоне, — беспроводные наушники.

Когда парень поворачивается к выходу, услышав тихий перезвон колокольчиков, становится заметно, насколько тот молод — ему лет двадцать, двадцать три от силы. У него подтянутая фигура, которую точно вытачивают часами в зале, и Тэхену нравится такое — четко очерченные мышцы всегда были его влажным фетишем. Обе руки парня закатаны в рукава татуировок, уходящих под футболку и дотягивающихся замысловатыми узорами по шее практически до челюсти, а с другой стороны стекающих по фалангам, что прикрыты перчатками с обрезанными пальцами.

Лицо, напротив, не впитало в себя ни капли истинно мужской брутальности, несмотря на двойной пирсинг в брови и одинокий на губе: парень крайне миловидный; глаза аномально большие и очень темные, кажущиеся абсолютно черными в сочетании с несильно вьющимися темными волосами, связанными в короткий хвост на затылке, но несколько прядей выбиваются и опускаются чуть ниже скул; крупный и немного скошенный нос ни капли не портит общего впечатления, вписываясь идеально. Родинки хочется изучить ближе, а пухлые губы попросить покусать, чтобы те раскраснелись сильнее — наверное, в сочетании с обиженной солнцем кожей смотрелось бы вау.

Занимательный экспонат.

Тэхен не отрицает, что оценивает мужскую половину человечества в первую очередь с позиции ебабельности. Тот, кого сейчас он видит впервые в жизни, ебабельный очень.

Следующее, что узнает Тэхен, — то, что парень, на которого взгляд упал сразу, персонаж не самый положительный. Об этом вполне исчерпывающе сообщает Чимин — настолько добряк, что даже странно, как за чуть больше года службы умудрился прижиться в их щедром на насилие отделе, до этого отработав пять лет в более гуманном месте. Он всегда и ко всем с распростертыми руками — Тэхен тому яркая демонстрация, — однако начинает наезжать сразу, стоит ему выловить в пустом помещении одинокий красивый образ — помимо парня посетителей еще нет, оно и понятно, время и до половины восьмого доползти не успело.

— Ты что тут забыл? — рявкает Чимин и целеустремленно двигает к стойке.

Тэхен скромно следует за ним, стараясь не усмехнуться на то, как комично смотрится нахохлившийся коротышка, дерзко махающий руками на каждый широкий шаг.

— Привет, коротышка.

Парень салютует, улыбаясь не особо дружелюбно, и незнакомцу сразу же хочется пожать руку за одинаковые прозвища Пака, пусть Тэхен сам подобное говорит только мысленно. А еще хочется, чтобы тот сказал что-то еще, потому что голос приятный.

Однако, когда тот действительно начинает пиздеть без умолку, желание немного осекается — слова и тон резонируют друг с другом сильно:

— Тебя не свалило похмелье, удивительно. После вчерашнего ты должен ползти и стонать от жажды, а не орать на приличных людей с порога.

— Приличных людей? — негодует Чимин. — Не вижу ни одного.

Он встает рядом с парнем, прижимается боком к стойке и, скрестив руки на груди, пялится в карие большие глаза, кривясь так, будто от того несет помоями. Тэхен этого не замечает. Когда он замирает чуть дальше, рассматривая незнакомца поверх плеча коллеги, он ощущает приятный, немного грубоватый аромат — что-то шоколадное, смешанное с горькими нотами апельсина. Подумал бы на выпечку, да та сластит всегда в запахе, не оседает на слизистой так тяжело.

Становится интересно, потому что парфюм явно не из дешевых, да и мотоцикл за дверьми кофейни ни разу не собственность за вону, а парень внешне напоминает скорее студента, который каким-то странным чудом забрел на территории, где, за редким исключением, никто, кроме полицейских, не бывает.

— С чихуахуа все понятно, визжать будет, пока не помрет, а ты кто? — интересуется парень и смотрит на Тэхена. — Красивый, — беспардонно уведомляет, ни разу не смутившись. И пусть Тэхен тоже не из робких, но вот так с порога без «Здрасьте» и «Как дела?» это сильно, конечно. — Тоже коп?

Парень произносит последнее на американский манер, кривится демонстративно и невоспитанно указывает сжатым кулаком с отставленным большим пальцем на Чимина, который говорит фоном какие-то оскорбления в ответ, но слова проносятся мимо — незнакомец прожигает любопытством до костей, ответное Тэхена глушит окружающий мир. Мотоциклист выглядит заинтересованно именно в том контексте заинтересованности, когда тут же спрашивают, не ошибся ли случайно гей-радар. Он склоняет голову к плечу, изучает тщательно чужой силуэт, особое внимание уделяя шее, а после смотрит в глаза своими чудными — те никак не вяжутся с вызывающим образом и речами, в них наивность растоплена, будто нагретая карамель.

Тэхен не отвечает, лишь опускается локтем на стойку, не позволяя себе прервать зрительный контакт — после сказанных Паку слов парень кажется откровенно конченым, однако, стоит признать, мордашка что надо, да и фигура, что спрятана под плотными тканями, по одним очертаниям обещает разного рода приятности, если вдруг удастся пересечься с ним в одной кровати.

Тэхен всегда был падок на тех, кто превращает обычный спорт в искусство, — что взять с человека, который чуть ли не с пеленок уделял обширную часть жизни физической подготовке. Тут впору поразмышлять о том, что забитое дрянными событиями детство развило странные фетиши, но делать он этого не будет — не видит ничего страшного в том, что предпочитает дрочить на прокачанные торсы. С ориентацией своей, вопреки мнению и жесткой руке отца, смирился уже как лет пятнадцать, а предпочтения у него не самые плохие.

Красивые, следящие за собой мальчики. Тоже мне, глубокая психологическая травма.

— Коп, — и без ответа делает вывод парень и почему-то разочаровывается, он запрокидывает голову, опускает веки и стонет расстроенно: — Ненавижу, блядь, копов.

— Что ты против полицейских имеешь? — повышая голос, опять атакует Чимин, и, честно, Тэхена начинает утомлять чужая экспрессивность.

И чего не поделили, спрашивается?

— Лицемеры вы все поголовно, — грубее говорит парень и, стоит Паку вновь открыть рот для, судя по выражению лица, долгой тирады, прерывает громким криком: — Хос, я тут не молодею!

— Иду, — отзываются приглушенно откуда-то из комнатки за стойкой.

Только тогда Тэхен замечает, что самого хозяина заведения все это время в поле зрения не было — надо же как увлекся. Когда тот появляется, Ким переводит на него взгляд и кивает; уголки его губ приподнимаются в приветственном намеке на улыбку. Тот здоровается, водружает перед незнакомцем обычную кружку, а не местный привычный бокал с логотипом, поправляет упавшую на глаза красную челку, отходит к большой кофемашине и заряжает латте для Чимина и американо для Тэхена — не впервой, предпочтения знает.

Начинает разить концентрированным запахом, однако сквозь него пробивается более яркий — химический, от кружки, о которую мотоциклист, тут же отбросив ложку из пальцев, греется, обхватив обеими ладонями.

— Никакого вкуса, — едко комментирует Чимин, беспардонно заглядываясь на чужой напиток, что точно какая-то растворимая бурда. Причем, судя по аромату, одна из тех, что по акции теснится на нижних полках.

— Где твой дрессировщик? — в том же тоне отвечает парень и демонстративно делает глоток, не боясь обжечься; кольцо в губе звякает о кружку, а после незнакомец громко причмокивает, будто и правда наслаждается.

Тэхен все же не сдерживается и морщит нос, что сразу же замечают. Парень подмигивает и улыбается ярко — улыбка тоже выбивается из образа, по-детски наивная какая-то. А через секунду незнакомец тихо смеется, когда Хосок, оставив кофе доходить до кондиции без пристального контроля, встает напротив и говорит, обращаясь к Чимину:

— Не трогай его сегодня, сжалься над именинником.

— Слушайся, хороший мальчик, — парень ставит кружку на стойку и грозит Паку указательным пальцем, тут же поворачиваясь к Хосоку и будто бы теряя интерес к остальным присутствующим.