Глава 4. Сердце. (2/2)

— Что?

— Ты тактильный? Можешь по просьбе обнять человека, не испытывая неприязни? Мне нужно, чтобы ты меня обнял. Просто. Как человека, которому нужна поддержка.

Я отошла от стола. Мне было жизненно важно понять, кто он.

— Обнять? Зачем? — тихо переспросил он, откашлявшись, словно для него это было слишком лишним. Я понимала, что просьба к незнакомцу звучала странно.

— Хочу понять, реальность ты или мой глюк, — призналась я честно. — Понимаешь, мозг — коварная штука. Когда происходит сбой, человек начинает верить в любое. В монстров, в людей. Разговаривает с собой, причиняет вред, копирует мимику несуществующего собеседника. Пойми меня правильно. Мне главное — убедиться, что я не сошла с ума.

Я говорила медленно, но без остановки. Казалось, Леви выслушает и покрутит пальцем у виска, или же бросится в объятия. Но он не сделал ни того, ни другого. Спустя пару минут он спокойно встал, вышел в прихожую и вернулся с небольшим зеркалом. Подойдя ближе, но не вплотную, он повернул его ко мне.

— Смотри. Это ты? — спокойно спросил он.

— Конечно, я… — с осторожностью ответила я, разглядывая родинку у глаза. Давно не замечала её.

— Что ты чувствовала, когда проснулась?

— Боль… Прикосновения к собственному телу были болезненными, тянуло живот. — Я поняла, к чему он клонит. Если я чувствую боль — значит, жива, значит, всё по-настоящему. Но я поспешила его огорчить: — Леви, если я чувствую свое тело, это не значит, что я не могу выдумать того, кто стоит передо мной.

— Бред сумасшедшей псины, — выругался он, но спокойно, без злости. — Тебе сломать руку или ногу?

Он решил через боль доказать, что я не одна. Интересный подход. Я протянула ему кисть руки. Леви резко опустил на неё взгляд.

— Руку, значит, — он отошел к столу, положил зеркало, шагнул ко мне и резко схватил ладонь, которую я протянула. Он задумался. Я смотрела на его макушку, готовясь к тому, что он действительно попытается её сломать.

Я почувствовала тепло его пальцев, учуяла его запах, услышала тихий вдох. Его плечи поднимались и опускались в такт дыханию. Я была готова. Готова к тому, что он сломает мне палец или руку. Если бы это помогло избавиться от сомнений, я была бы готова. Но Леви аккуратно опустил мою руку и приложил ее к своей груди под кофтой. Ладонь скользнула по горячей коже и остановилась у сердца.

— А как же сломать? — мой вопрос прозвучал глупо, перечеркивая все, что я чувствовала ладонью. Его сердцебиение. Медленное, ритмичное. Горячую кожу и свою холодную руку, которую он прижимал.

— Я не знаю, как быть в такой ситуации. В моем мире я бы, наверное, сломал, — признался он. — Но ты и так уже достаточно сломлена, чтобы не ладить с собственной головой.

Его слова били в такт сердцу. Они были горькими и правдивыми. Действительно, я уже сломлена. Какой смысл добивать? Услышав это, я лишь истерично рассмеялась, опустилась на корточки, вырвала руку и вцепилась в собственные волосы. Он был чертовски прав. Я хотела ткнуть в него ножом, чтобы доказать, что он живой. Я предпочла утонуть в своих мыслях, чем принять неожиданную радость. Окунуться в сплетенную самой собой сеть, вместо того чтобы спалить ее к чертям собачьим.

Леви недолго постоял надо мной, а потом пошел проверять белье в ванной. Громко сказал, что реакция с водой прошла. Мне потребовалось время, чтобы перестать реветь — все слезы, казалось, уже были пролиты. Вскочив на ноги, я пошла за ним.

***

Прошла неделя с появлением моего соседа. Пока был день и работала связь, мы просматривали камеры по всему миру, пытаясь найти следы человека. Ухаживая за животными, Леви начал обучать коня. Тот был строптивым, но слушался. Пересчитывая кур, я с огорчением обнаружила, что одна из них умерла. Леви, к моему удивлению, оценил степень разложения и предложил выбросить тушку за забор — другим птицам есть ее было нельзя. Мой первый бросок оказался неудачным: мертвая курица зацепилась за изгородь. Леви, не в силах смотреть на мои мучения, отобрал ее у меня и метко швырнул далеко в поле.

— Воу, тебе бы в бейсбол играть.

— А тебе бы научиться метать.

Я язвительно улыбнулась ему. Мы договорились сходить на охоту неподалеку. Собирались мы долго. Пока я натягивала зимний камуфляж, раздался его раздраженный голос, торопящий меня. С оружием он обращался куда увереннее меня. Что и говорить — военный и гражданская. Я выдала ему зимние перчатки.

— В них неудобно стрелять.

— Неудобно будет потом в отмороженные пальцы морфин колоть и ампутировать их.

Леви взглянул на меня, взял перчатки и натянул черную шапку. От камуфляжа отказался, сказав, что справится и без него. Я не стала спорить. Сложный он человек по натуре. Но хороший. Стал помогать по дому, даже убирал клетки попугаев. Мы вышли в обед, взяв с собой овчарку. Идти с оружием на перевес было тяжело. Леви велел смотреть не только под ноги, но и по сторонам — вдруг попадутся следы. Хотя это было маловероятно.

Охота выдалась скучной: мы часами лежали на сугробе, вглядываясь в заснеженную пустошь в надежде увидеть оленя. Собака лежала рядом с Леви, и он изредка её поглаживал. Я начала быстро замерзать: ноги одеревенели, нос превратился в красную сосульку. У него было то же самое. К тому же неимоверно хотелось в туалет.

— Может, я отойду за дерево? — прошептала я, поймав его взгляд. Леви посмотрел на моё раскрасневшееся лицо, затем на верхнюю губу. От холода мои ресницы покрылись инеем. — Что?

Он провёл пальцем по своей губе.

— Что? — непонимающе переспросила я.

— Усы…

Его слова заставили меня стереть иней с лица.

— Холодно же! И да, у девушек тоже есть пушок на лице! — возмутилась я.

Леви спокойно ответил, что знает об этом, и позволил мне отойти.

Вернувшись, мы пролежали неподвижно ещё несколько часов. Добычи так и не было. Собираясь домой до захода солнца, мы договорились подключить больше солнечных панелей.

— Надо что-то сшить лысым кошкам, — неожиданно сказал Леви, заметив моё удивление.

— У них же есть курточки.

— Так надень их. В комнате, где они спят, холодно, — подметил он. — Вечно ко мне на кровать залезают. Такое лысое чудовище любого спросонья напугает.

Я устало улыбнулась и закатила глаза. Предатели.

— Рыжий кот, волосатый, в туалет плохо ходит, — предупредил Леви.

— Придется колоть укол от цистита, — с разочарованием сказала я.

Вдруг раздался лай овчарки. Мы остановились, повернулись к лесу и увидели, как её хвост мелькнул из-за сугроба. Я окликнула её. Снова послышался лай — истеричный, а потом резкий скулеж.

— Что?.. — я бросилась к ней, ноги вязли в снегу.

Леви напрягся и последовал за мной, поддерживая меня, когда я спотыкалась. Овчарка, пошатываясь, бежала к нам. Я увидела алые капли на снегу. Поймав испуганную собаку в охапку, я услышала, как Леви скомандовал: «Уходи!»

— Что?.. — испуганно выдохнула я, слушая скулеж своей девочки. На моем камуфляже проступила кровь. Я с трудом пыталась понять, что с ней, сняла перчатку и стала ощупывать её тело, пока рука не утонула в глубокой ране на боку.

Леви, видя, что я замерла на снегу с окровавленной собакой на руках, смотрел на медведя, который настороженно наблюдал за нами. Леви снял с плеча ружье и прицелился в зверя, но заметил, как тот развернулся и скрылся в лесу, уводя за собой медвежат, появившихся из-за деревьев.

Собака скулила. Моя рука была по локоть в ее крови, я пыталась заткнуть рану и видела, как её глаза тускнеют с каждой секундой.

— Она не выживет, — сказал он.

Я почти не слышала его голос, лишь обнимала свою девочку, которую должна была защитить. Я должна была защитить её. Леви видел, как у неё дрожат задние лапы, как её морда скользнула по моему лицу. Я старалась унять её боль, но прекрасно понимала — она умирает. Мы не успеем донести её до дома, не сможем помочь. Скулеж затихал. Я впилась взглядом в её мокрые глаза, аккуратно поцеловала в нос, прижала к себе её мордочку.

— Все хорошо, моя девочка… Моя любимая… Ты умница… — я гладила её по голове, чувствуя, как её сердце замедляется. — В собачьем раю хорошо, ты меня дождешься, как и всех наших друзей. — Горло перехватило, хотелось закричать. Я целовала её в висок, в ухо. — Моя милая, милая собачка… ты самый лучший друг.

Рука, зажимавшая рану, замерзала от липкой крови. Она перестала дышать через минуту, в последний раз слабо лизнув меня в бровь. Её лапы остыли, глаза остались закрытыми. Я аккуратно прикрыла их веками, ещё раз поцеловала в нос и возненавидела свою безответственность.

Надо было не брать её на охоту.

Теперь умерла моя первая собака, которую я вырастила из щенка. Я гладила её уши, терлась лицом о морду, тихо плача, горбясь, прощаясь. Леви, возможно, не понимал такой привязанности к животному, но в тот момент, когда она испустила последний вздох, от моего сердца откололась часть. Она помогала мне выжить в одиночестве, резвилась, не давала повеситься. Она была не просто собакой. Она была другом.