5. Юлька и цвет её волос (2/2)

Голос предательски дрогнул. Она не знала, куда деть руки, глаза. И всё же взгляд снова и снова возвращался к Андриянову. Казалось, стоит ему посмотреть — и всё внутри откроется, станет очевидным, не спрячешь.

— Ну как, Скворцов на тебя не дуется? — спросила Вера между делом, но в голосе звенел интерес.

— Не знаю.

— И что он сказал?

— Толком ничего. Думаю, что он… Ой, это долгая история.

— Очень долгая?

— О-о-очень долгая, — протянул Лёнечка, растягивая слова с ленивым удовольствием.

Улыбка скользнула по лицу — быстрая, чуть косая, мягкая.

Голос у него становился более низким, будто чуть натянутым на новой грани взросления. Ларина всё никак не могла привыкнуть, что у Соловья теперь такой голос, она больше помнила прежний — звонкий, лёгкий, мальчишеский. Она помнила, как он смеялся на переменах, переговариваясь через подоконник между классами, и как кидал громкие шуточки, пробегая в столовую по широкому коридору мимо расписания.

— Ты-то куда лезешь, эй, — фыркнула на него Вера.

— Он просто попутал, — пробормотал Уткин, глядя себе под ноги.

— Чего я попутал? — ухмыльнулся Андриянов.

— Да ничего… У них тут женский совет, ты не видишь?

Теперь, когда Юлька уже не впервые стояла рядом с этой компанией — вроде бы случайно, вроде бы просто присутствовала — она вдруг начала замечать новые для себя вещи. Например, как говорил Обезьяна — голос Женьки звучал приглушённо, будто сквозь шарф или тёплую варежку, и каждое слово казалось осторожным. Когда она наблюдала за ними издалека — из окна, из школьного коридора, из-за ограды двора — этого не было слышно, он воспринимался типичным лучшим другом красивого мальчика. Только теперь, стоя рядом, она чувствовала, какая в нём пряталась мягкость: неуверенная, немного неуклюжая, но настоящая.

В Уткине было что-то трогательное — большое, неловкое, доброе. Высокий, узкоплечий, с длинными руками, которые всё время мешались ему самому. Женя казался человеком, который каждый раз извинялся за своё существование, хотя никто от него извинений и не требовал.

— Да хорош вам, пацаны, — сказала Вера.

Ксюша смотрела на них и просто слушала — молчаливая, шмыгающая носом, она напоминала тень, случайно задержавшуюся среди голосов. Её глаза бегали от лица к лицу, будто боялись остановиться на ком-то надолго.

После дождя воздух под липой был густой и терпкий, как настой из листвы и влажной земли. Где-то за деревьями робко пробивалось солнце, и его свет ложился на асфальт бледными, золотистыми полосами.

Лёня посмотрел на Юльку. Прямо. Без улыбки, без вызова — просто взгляд, спокойный и в упор. Она не выдержала и отвела глаза.

— А нам расскажете? — лениво спросил Андриянов, обращаясь к Вере.

— Что тебе рассказать? — прищурилась Вера.

— Про Юлю и её долгую историю.

— Откуда ты знаешь, что это Юля?

Он мельком, почти невольно, перевел взгляд на Уткина, и между ними пробежала мгновенная, беззвучная искра понимания — тайный шифр дружбы. Потом его глаза снова нашли Веру.

— Помню, — сказал он просто.

Юлька опешила. Мысли смешались, и прежде чем она успела их обуздать, слова уже сорвались с губ, тихие, почти беззвучные:

— Я не называла.

Лёнечка повернул голову, и его взгляд, прямой и открытый, наконец-то нашел ее. В его глазах было спокойное любопытство.

— Что ты не называла?

— Имя.

Андриянов услышал это и промолчал. Уголок его рта дрогнул, выдав сдерживаемую косую усмешку, и она снова увидела ту самую темно-алую трещинку на его нижней губе — маленькую загадку, чьё происхождение она мысленно перебирала уже сто раз: то ли он постоянно её кусал от нервной привычки, то ли это был след от какой-то драки.

— Нам же Серёжка говорил, — вдруг вставил Женька Уткин, пытаясь, видимо, разрядить обстановку дежурным объяснением. — Вот мы и помним.

Его слова упали в гробовую тишину и повисли там, неуклюжие и ненужные. Даже ветер, только что играющий с листьями, затих, а гомон школы отодвинулся куда-то в другой мир.

— И что теперь Миша? — вновь спросила Вера.

— Ничего. Я потом расскажу, — пробормотала Юлька, опуская глаза и рассматривая трещинку в асфальте, где поблескивала дождевая вода.

— Она нас стесняется, — протянул Лёня.

Он рассматривал её сбоку, как уникальный экспонат.

— Нет, — быстро, почти испуганно покачала головой Юлька. Жест вышел таким детским и беззащитным, что Вера, Ксюша и даже Женька невольно улыбнулись.

А сквозь этот смех и общее облегчение пробивался его взгляд — настойчивый, неотрывный. Он прожигал ее насквозь.

— Да, — тихо, но отчетливо кивнул он ей.

— Нет.

— Лёня, отстань, — резко бросила Вера.

Он хмыкнул, не отводя взгляда.

— Да чё я-то? Ничего ж не делаю. Просто спрашиваю…

— Ага…

Нарушая все неписаные правила личного пространства, Соловей чуть подался корпусом вперед, оставив руки в карманах.

— А вообще, — сказал он чуть тише, — я тебя помню с прошлого года. Только ты тогда с тёмными была.

Юлька моргнула.

— Ну да… покрасилась.

— Угу, — он кивнул.

— И что? — вклинилась Вера.

Лёня медленно перевел на неё взгляд. Потом его глаза снова нашли Юльку. И на секунду с его лица исчезла привычная ухмылка.

— Да ничего, — произнес он наконец, пожал плечами — жест получился каким-то сбивчивым, почти защитным. — Просто узнал.

Тишину, последовавшую за его словами, взорвал сдавленный смешок Женьки. Тот не удержался, прыснул, чувствуя абсурдность момента.

— Узнал, ага…

— Слышь, Уткин, рот закрой, — бросил Лёня беззлобно, даже не удостоив приятеля взглядом.

В этот миг все они услышали звонок.

— Пошли, — коротко бросила Вера.

— Да, пора, — механически отозвалась Ксюша, уже поворачиваясь к школе.

Леонид на мгновение задержался — он и Уткин наклонились друг к другу, обменявшись парой тайных фраз. Женька что-то прошептал в ответ, Андриянов тихо прыснул. Юлька, уже отворачиваясь, уловила обрывок, долетевший до неё сквозь начинающийся гул движения:

— Слышь, Уткин, совсем с ума сошёл…

Она уже сделала первый шаг по мокрому асфальту, пытаясь вытеснить из головы этот вихрь. Голоса мальчишек сливались в отдаленный гул, теряя смысл. Уткин снова хихикал в кулак, Лёня не переставал тихо посмеиваться, и ей казалось, что он смеется именно над ней — что его взгляд, тяжелый и теплый, сейчас прожигает ей спину. И ещё ей казалось, что между ними целая пропасть. В их компании, на их уроках, в их быстрых, как птичьи трели, шутках на переменах, в их вечерах среди заброшек и внутри сонных пятиэтажек существовал целый пласт общих воспоминаний, шуток, тем, за которыми она вечно не успевала, как щенок за уезжающим велосипедом.

Она чувствовала себя чужестранкой, пытающейся выучить незнакомый язык с его сложными правилами. Чтобы удержать его, ей нужно было научиться быть проще, научиться дышать в одном с ними ритме. Ларину охватывал леденящий страх, что она может упустить его не из-за того, кто она есть, а из-за своего неумения играть по их правилам, банально не сумев его заинтересовать.

И тут сзади, уже издалека, донёсся голос. Негромкий, но четкий, будто предназначенный только для нее.

— Кстати, блондинкой тебе лучше.

Юлька не обернулась. Не стала. Не захотела разрушать ту тонкую, хрупкую интригу, что завязалась между ними в тени старой липы. Она лишь чуть ускорила шаг, прямая, почти гордая, но внутри всё трепетало от этого внезапного комплимента. Она уносила его с собой.