5. Юлька и цвет её волос (1/2)
BEON.RU новости
Сегодня — понедельник, 5 сентября 2011
Новая запись в дневнике пользователя Devo4kaSolnsa
«Вам двоим, навсегда». 17:12:13
ЛА. Соловей. Самый милый и тёплый из всех мальчиков, что когда-либо трогали моё сердце… Я не знаю, почему так пишу, ведь я совсем тебя не знаю, но когда ты вот так «случайно» тянешься, зная, что мы не знакомы, и не чувствуя, что ты мне уже давно нравишься… В эти моменты я схожу с ума.
И я не знаю, почему всё это начало так яростно сбываться. Почему твои подружки пытаются стать моими подружками. Почему оказалось так легко найти заветную ниточку к тебе. Я вообще ничего не знаю, лишь бы только утопать в этом взгляде. Лишь бы только перекручивать несколько твоих слов, скромно сказанных в мой адрес. Лишь бы только вспоминать, как ты повернулся к Обезьяне и улыбался чему-то, чтоб было понятно только вам двоим.
Я тебя люблю, это так странно. Так странно любить человека, который даже не знает твоего имени. Так странно любить человека, по которому (наверное) тащится половина школы.
МС. Скворец.
Мудак. Придурок, который наверняка чувствует, как мне неловко, когда он сознательно избегает любого контакта со мной… и когда выкатывает всю свою брезгливость, не обращая внимания на мои чувства. Козёл. Хотя это так дёшево сказано. Вот чем ты мне понравился тогда, когда я была маленькой закомплексованной девочкой? Тем, что ты был похож на моего отца? Я не знаю, чем. От тебя веяло спокойствием, ощущением того, что я узнаю в тебе кого-то близкого… Того, кто защитит. Да ну в жопу. Отчего же всё ещё тянет? Всё ещё прикольно приходить на уроки, зная о том, что я просто буду ощущать тебя рядом… Ждать момента, когда ты вдруг исправишься. Заметишь мою привлекательность, почувствуешь хотя бы каплю уважения к своей соседке по парте… Нет. Никогда. В общем, я тебя не люблю, ни в коем случае.
Пользователь Hamita оставил комментарий: «я одобряю Соловья, а Скворца не одобряю»
Пользователь Devo4kaSolnsa оставил комментарий: «я тоже»
Вечер лениво стекал по окнам — тёплый, с остаточным запахом лета, с редкими звуками улицы, где ещё не стихли разговоры прохожих.
Юлька какое-то время бесцельно бродила по интернету, перескакивая с одной страницы на другую, будто пытаясь поймать что-то, что отвлечёт её мысли. Пальцы машинально листали экран, а глаза скользили по словам, не улавливая смысла. Потом она вздохнула, захлопнула ноутбук и уселась за стол — раскрыла тетрадь, взяла ручку. Но чем дольше тянулся вечер, тем отчётливее в груди поднималось странное, глухое ощущение незавершённости — будто внутри осталась недосказанная фраза, требующая своего выхода.
ЮЛЯ ЛАРИНА: «слушай, не говори ему пожалуйста»
СТЁПА КОРСАКОВ: «о чём? кому?»
ЮЛЯ ЛАРИНА: «Скворцову о Ефремовой»
СТЁПА КОРСАКОВ: «блин»
СТЁПА КОРСАКОВ: «поздно»
ЮЛЯ ЛАРИНА: «чёрт…»
ЮЛЯ ЛАРИНА: «вот зачем?»
СТЁПА КОРСАКОВ: «я не думал, что это тайна»
ЮЛЯ ЛАРИНА: «я не приду завтра в школу»
СТЁПА КОРСАКОВ: «в смысле?»
ЮЛЯ ЛАРИНА: «да ну блин нафиг Стёпа»
СТЁПА КОРСАКОВ: «подожди, я ему сейчас напишу»
ЮЛЯ ЛАРИНА: «нет! вообще оставь эту тему»
Она бросила телефон на кровать.
Сердце билось неровно — будто спотыкалось. Горло сжало, и вдруг всё внутри стало узким, как коридор, по которому невозможно пройти. Юлька села на кровать, потом резко легла на спину, вглядываясь в потолок.
Зачем он сказал… Зачем вообще открывал рот…
Мысли крутились кругами, как мошки вокруг света, и каждая больно касалась висков.
* * *
На следующий день Юлька входила в класс так, словно шла на казнь. В голове мелькали десятки нелепых отмазок — как будто можно было спрятаться от неизбежного. Скворцов уже сидел на своём месте. Он молчал, не обернулся, не бросил в её сторону ни взгляда — будто ничего и не произошло.
Ларина опустилась рядом и повесила рюкзак на крючок под партой. Она даже на миг позволила себе поверить: может, Стёпа всё-таки пошутил и соврал, может, Миша ничего не знает. Может, всё обошлось.
Миша медленно повернулся к ней. Его движения были почти незаметными — как если бы он просто менял положение. Но из этого лёгкого поворота исходила какая-то опасная сосредоточенность. Не глядя прямо, он глухо и сдержанно произнёс:
— Чё за херню ты наплела Корсакову?
Ларина даже не сразу поняла смысл сказанного — только звук, только эту странную, сдержанную ярость, от которой по коже прошёл ток. Ручка выскользнула из пальцев и глухо ударилась о парту. Ей показалось, будто весь класс на мгновение стих.
Скворцов редко говорил грубо. Почти никогда. В его обычной сдержанности было что-то твёрдое, как гранит, но не холодное — просто недосягаемое.
Она медленно подняла глаза. Его взгляд — ровный, неподвижный, чуть из-под бровей — был не злым, но в нём жила требовательность. В этом взгляде было что-то взрослое, такое, от чего хотелось либо отступить, либо, наоборот, шагнуть ближе, почти на касание.
— Да это… шутка, — выдохнула она, не узнавая собственного голоса.
— Ты вообще… как до этого додумалась?
Он не повысил голоса, не добавил ни слова. Только чуть качнул головой, будто отмахнулся — от неё, от ситуации, от ненужной мысли. Лёгкий прищур, еле заметное сжатие губ, сухой поворот лица в сторону. В Мише была какая-то ледяная ясность, спокойствие человека, умеющего держать себя в руках. От него пахло чем-то повседневным, простым — школьным воздухом, мятой бумагой, чуть влажной рубашкой, древесным шампунем и чем-то ещё, очень узнаваемым, почти домашним. Юльке этот запах отчего-то всегда резал память — таким, наверное, мог пахнуть её отец в юности.
Эти три секунды тишины обожгли сильнее, чем любые слова. В них стояли не произнесённые, но отчётливо слышимые фразы: «странная», «ненормальная», «зачем я вообще с ней сижу».
Юлька опустила взгляд. Мир вокруг будто снова наполнился шорохами, звоном ручек, шелестом тетрадей. И вдруг она заметила: Настю Ефремову пересадили к Виталику. Сердце ёкнуло. Конечно. Ну вот, всё ясно. Вот из-за чего он так завёлся. Наверное, ему было завидно.
Ларина взяла ручку, уткнулась в тетрадь. Строчки расплывались перед глазами, и она чувствовала, как где-то в груди медленно растёт глухое, едкое тепло — то ли от стыда, то ли от обиды, то ли от чего-то более невыносимого. Зато Андриянов был младше, светлее, проще. Она мысленно благодарила этот год за возможность её фантазиям из дневника ожить в полной мере.
Но стоило Скворцову повернуться, случайно коснуться её локтя — и всё рушилось. Всё возвращалось туда, в детство, где она впервые влюбилась в него — в этот ровный прищур, в эту невозможную тишину между ними. И что бы она ни делала — всё равно оставалась пленницей этой тишины. Стальной, хрупкой, холодной. Такой, от которой и дышать больно, и не дышать нельзя.
* * *
Следующий урок был химией — редкой передышкой в расписании, единственным островком, где можно было позволить себе чуть-чуть выдохнуть. Учительница химии разрешала ребятам пересаживаться.
Когда Юлька вошла, Миша уже сидел не на своём месте. Он переместился к Виталику. Насти ещё не было, но даже этого хватило, чтобы в груди у Лариной что-то коротко кольнуло. Это было похоже на маленький спектакль: тонко рассчитанный жест, случайная демонстрация — пусть Ефремова немного возмутится, заговорит с ним.
Но Настя вряд ли бы обиделась — они с Мишей ладили, почти дружили. Ефремова умела располагать к себе людей, а вот Юлька… просто стояла в дверях дольше, чем позволяли правила, не зная, куда идти.
Пятая парта у окна пустовала. Она уже шагнула туда, как вдруг услышала:
— Юль, иди сюда.
Стёпа уже устроился на четвёртой парте второго ряда. Юлька не сразу ответила — нехотя кивнула, всё ещё чувствуя остаток обиды на то, что Миша отсел первым.
Она бросила взгляд в окно — машинально, просто чтобы отвлечься — и вдруг застыла. Под окнами, прямо во дворе, стояли Вера, её подруга Ксюша и Женька Уткин.
Это осознание странно кольнуло — как будто между ними не два этажа, а тонкая плёнка воздуха, готовая вот-вот лопнуть.
Ларина резко выпрямилась, схватила рюкзак и подошла к Стёпе.
— Я сейчас, — сказала быстро, почти не глядя.
Он приподнял бровь, хотел что-то спросить, но передумал. Юлька взглянула на часы: до конца перемены — десять минут. Успеет.
И почти бегом выскользнула из класса.
* * *
Во дворе под липой стояли те же трое — Вера, Ксюша и Женька.
Но теперь рядом с ними был ещё один. Соловей.
Светло-русые волосы, прямые, обычно аккуратно лежащие по бокам лица, казались нарочно взъерошенными — в этой небрежности было что-то естественное и упрямое. Он щурился вдаль, будто там, за оградой двора, было нечто, способное его заинтересовать больше, чем люди вокруг. Вера — оживлённая, громкая — стояла вплотную к Андриянову и что-то ему говорила, смеясь. Между ними будто проскальзывали лёгкие искры.
Ларина остановилась, не решаясь подойти ближе.
Первой её заметила Вера.
— Привет, — бросила она, чуть повернув голову. — Ты чего вышла?
— Я просто… — Юлька запнулась.