6. Юлька и чёрно-белый шарф (1/2)

В рощице было тихо и сыро. Воздух пах дымом, прелыми листьями и чем-то холодным, будто вечер уже готовился к темноте, хотя было всего около четырёх. Солнце тянулось по косой, пробивалось сквозь тонкие ветви, подсвечивая сухую траву на старом футбольном поле. Когда-то здесь играли, теперь остались только следы костров и мусора, пара покосившихся ворот, турники и перекладины для пресса, ржавые, с облупленной краской.

Вера и Ксюша сидели на этих перекладинах. Ветлицкая болтала ногами, глядя куда-то за овраг, туда, где за деревянными сарайками торчала крыша школы — родной, ненавистной и всё равно своей.

Лёша Вольский сидел напротив, на пне. Чиркал зажигалкой и поджигал ветку. Сидел, глядел, как она медленно тлеет.

За рощицей, где начинались чужие огороды, лаяли собаки. Было слышно ржание — у дома за забором жила женщина с пони. Коричневый, молодой, с белыми пятнами, он иногда выбегал на поле вместе с козами. Вера его знала — на городских праздниках этот пони возил детей, наряженный в ленточки, и тогда казался почти волшебным. Сейчас он просто стоял вдалеке за оградой, щипал траву и выглядел грустно.

Ксюша читала учебник по литературе. Её лицо оставалось спокойным, взгляд — сосредоточенным. Иногда она проводила пальцем по строчке, будто следила не только за текстом, но и за своими мыслями.

— Чё, много там учить на литру? — спросил Вольский, наконец бросив ветку.

Ксюша подняла глаза.

— Нет, немного.

— Это для тебя нет, Ксюш… Для нас это всегда дохрена, — усмехнулась Вера.

— Да уж, — хмыкнул Вольский.

— Можете присоединиться, если не хотите умирать за домашкой вечером, — сказала Ксюша с улыбкой, но без вызова — просто так.

— А никто и не будет умирать… Я с рецензий в интернете катаю, — ответил ей Лёша.

— Я тоже, — кивнула Вера, — ну… не всегда, конечно… — добавила она, посмотрев на Ксюшу.

— Ничего не буду вам отвечать, — едва улыбнувшись, Симонова замотала головой.

— Да ладно, Ксюх, — сказала Вера, протянув слова с ленивой теплотой, — ты у нас крутая.

— Конечно, — поддакнул Вольский, и это «конечно» прозвучало не в насмешку, а как признание.

Вдруг послышались голоса, шаги, шорох по сухим листьям. Из-за деревьев вышли Женя и Серёжка. Листья липли к их кроссовкам, ветки цеплялись за куртки.

— О, Миронычев… — обернулась Вера.

Парни подошли, поздоровались с привычной небрежностью — полусерьёзно, полушутя.

— А где она? — тихо спросил Уткин у Серёжи, но слова упали в тишину слишком громко, и все услышали.

— Да должна быть уже… — пробормотал тот и тут же улыбнулся — неловко, коротко, будто сам себя выдал.

Ветлицкая прищурилась, достала из пачки сигарету. Щёлкнула зажигалкой — оранжевый огонёк вспыхнул, высветил пальцы, лицо, глаза. На миг она показалась старше — спокойнее, холоднее.

— А кто должен прийти? — спросила она, медленно выдыхая дым.

— Да не важно, — пробормотал Серёжа, но слишком уж явно, чтобы это «не важно» кто-то воспринял всерьёз.

— Девчонка одна, — с удовольствием добавил Женька, глотая смешок. Его плечи мелко подёргивались — словно смех бил током, не давая покоя.

— В смысле… — спросила Вера, — ты с кем-то познакомился?

— Ну… можно и так сказать.

— Можно и так сказать, — эхом повторил Уткин, дёргаясь и давясь от своего же хихиканья, как будто его разрывало на части.

Ксюша подняла голову от учебника. Страница медленно перелистнулась под ветром и, не дождавшись её пальцев, шурша упала обратно.

— Они что-то скрывают, — произнесла она.

— А в чём дело-то? — Вера не отпускала тему.

Дым от её сигареты тянулся в сторону, смешиваясь с сыроватым вечерним воздухом.

— Да ни в чём, — ответил Серёжа.

— Да он с ней общался, — снова влез Уткин. Казалось, его самого распирало от внутреннего жара — и смех, и слова вырывались как-то неровно, почти судорожно.

— Ну как… переписывались только, — признался Миронычев, тихо, будто боялся, что само слово «переписывались» сейчас засмеют.

— Долго? — Вера щурилась, как кошка на солнце.

— Да не… — начал Серёжа, но не успел.

Уткин снова согнулся от смеха, прижимая ладони к животу. Листья, хрустнув, осыпались под его ногами. Он пытался что-то сказать, но из горла вырывались только обрывки слов и хриплые смешки, будто язык не поспевал за весельем.

— Да чё ты, Жень? — удивился Вольский, морщась и всё же не удержав улыбку.

— Да ничего, — отмахнулся тот.

Вера посмотрела на них с притворным раздражением, щёлкнула ногтем по фильтру и спросила:

— Ну, сколько?

— Да мало, — ответил Миронычев, не поднимая взгляда.

— Сколько месяцев-то? — с издёвкой протянул Уткин, едва удерживаясь от нового приступа смеха.

— Да хорош, ну! — улыбка Миронычева наконец прорвалась, как будто сама, без его воли.

Он встал, потянулся, потом подошёл к турнику и запрыгнул на перекладину, закинув ноги и спрятав руки в карманы. Оседлав железо, он казался нелепым и трогательным одновременно — круглое лицо, простодушная улыбка, глаза, в которых светилась наивность. Был в нём какой-то домашний уют — этакий сказочный простак, не умеющий ни хитрить, ни злиться.

— Колись, — сказала Вера, выпуская струйку дыма вбок. Серый дым поплыл по воздуху, рассекая холодный вечер. — Она из нашей школы?

— Вроде, — буркнул Серёжа, отводя взгляд.

— «Вроде» — это как?

— Да из нашей, из нашей! — поспешил вмешаться Женька.

— Ууу… — протянула Вера, прищурившись. В её глазах мелькнул тот самый блеск — подростковое любопытство, острое, нетерпеливое, ещё добродушное, но уже с тенью хищного интереса.

— Это та, про кого я думаю? — вдруг оживился Лёша Вольский. Он достал сигареты, хлопнул пачкой по ладони, вытащил одну, но, кажется, забыл закурить — пальцы замерли в воздухе.

— Наверное, — неуверенно пробормотал Женька.

— А вы у меня спросили? — наконец не выдержал Серёжа, нервно усмехнувшись. — Спросили вообще, хочу ли я это обсуждать?

Он улыбался, но улыбка эта была натянутая, из тех, что появляются, когда стыдно и смешно одновременно.

— Вы хоть знаете, чья она подруга? — опять влез Уткин, и сразу же смутился, будто сам пожалел о сказанном.

— Ну? Чья? — спросила Вера.

— Они вдвоём придут, кстати, — неуверенно вставил Серёжа.

— С кем вдвоём? Кто её подруга? — произнёс Лёша Вольский, прищурившись с каким-то предчувствием.

— Угадай.

Вольский нахмурился, привычным движением отбросил светлые волосы с глаз, провёл ладонью по лицу — и вдруг будто оцепенел.

— Нет! — выдохнул он, резко поднимаясь с пенька. — Нет, я сваливаю нахер!

— Стоп, объясните мне! — Вера сгорала от любопытства.

— Это ведь реально та, о какой я подумал? — Лёша посмотрел на Уткина.

В его взгляде смешались обречённость и глухая надежда на ошибку. На губах блуждала улыбка — натянутая, нервная, будто он пытался смеяться над тем, что внутри его уже тревожило.

— Да, — подтвердил тот.

— Сука… Машка?

— Какая Машка? — спросила Ветлицкая.

— Которая дружит с Зерновой, — выдохнул Вольский.

Катя Зернова вызывала в нём странную смесь раздражения и какого-то подсознательного страха. Может, потому что в её тяжеловесной уверенности и в этом нарочитом пафосе он видел всё то, что ненавидел — показное превосходство, сладковатую фальшь и неумение быть настоящей.

— Чёрт… Серьёзно?

— Она на класс младше учится, я её знаю, — тихо добавила Ксюша.

— Ну ты даёшь, Серёжа… — Вольский вдруг ухмыльнулся, встряхнул головой и засмеялся с каким-то почти детским удовольствием. — Бля буду, Лёнчик узнает — охереет…

Его взгляд метнулся к тропинке, и все невольно обернулись. По узкой дорожке, петлявшей между деревьями, к ним шли две фигуры. Первая — плотная, грузная. Зернова. Круглые плечи, тяжеловатая стать, но в каждом движении чувствовалось то вызывающее достоинство, которое многие принимали за дерзость. Рядом с ней шла хрупкая, почти прозрачная девочка с русыми, чуть завивающимися волосами, скреплёнными ободком с маленьким бантом. Одета она была просто, но со вкусом и спокойствием.

— Сука… — прошипел Вольский, скалясь в ухмылке. Он не мог оторвать взгляда от этой пары. А потом, как будто спохватившись, сел ближе к девчонкам, стараясь укрыться за высокой фигурой Уткина. — Можно я тут посижу? — пробормотал он с наигранной беззаботностью.

— О, какие люди! — раздался громкий голос Зерновой ещё издалека.

— Жируха на верблюде, — машинально пробурчал Лёша, сам удивившись тому, откуда взялась эта глупая рифма.

— Где верблюд? — непонимающе спросил Женька, готовясь поддержать шутку.

— Хер знает… Уже сожрала его, наверное…

Уткин гулко рассмеялся. А Вольский лишь тихо хмыкнул, довольный своей колкостью, и на мгновение в его взгляде мелькнул огонёк озорства — короткий, как вспышка зажигалки.

Сережа Миронычев резко поднялся. Его подруга по переписке пришла на встречу — та самая, с которой он делился мыслями, не умея выражать их вживую. Теперь она стояла всего в нескольких шагах. Невысокая, светлая, почти эфемерная. Он шагнул навстречу, неловко, но искренне — в каждом движении чувствовалось ожидание и робость.

— Она миленькая, — вскользь бросила Вера.

— Да, — коротко кивнула Симонова, наблюдая за сценой с холодным любопытством.

— Капец, Миронычев влип… Она же…

— Что?

— Не знаю. Может, не захочет с ним вообще…

— Увидим… — ответила Ксюша, пожав плечами, как будто её это касалось в самую последнюю очередь.

Вольский, сидевший чуть поодаль, наконец подкурил свою сигарету. Дым поплыл по воздуху, смешиваясь с ароматом хвои и теплом вечернего солнца.

Катя Зернова, приблизившись, задержала взгляд на нём. Её губы тронула едва заметная улыбка — не добрая, не злая, а та, что жалит тоньше любой реплики.

— Капец, Вера… с кем вы тут водитесь, — произнесла она, обронив слова с таким ядовитым сладкогласием, будто наслаждалась каждой буквой.

Ветлицкая сразу почувствовала, как в груди что-то кольнуло — не от обиды даже, а от раздражения.

— Чё? — оживился Лёшка, резко вскинув голову. — Я тебе хоть слово сказал?

— Ой, да тут и слов не нужно, — ответила Катя.

Зернова будто нарочно сделала шаг ближе — так, чтобы её духи смешались с горечью табачного дыма. Чтобы этот запах, ставший для неё символом Вольского, раздражал до остроты. Казалось, она подошла только ради того, чтобы подчеркнуть своё превосходство — вдохнуть дым и скривиться с лёгкой брезгливостью.

Вольский посмотрел на неё снизу вверх, медленно, с ленивым прищуром. Улыбка растянулась на его лице — не добрая и не злая, а та, что рождается на грани терпения и ярости.

— Слышь, Жирнова…

Катя на секунду опешила, глянула на Машу — та растерянно отвела глаза. Видимо, Катя не успела рассказать подруге, что не все одноклассники ею восхищаются. На миг в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на смущение, но уже через секунду она снова выпрямилась.

— Ни стыда у тебя, ни совести… — протянула она, словно собиралась победить одной только интонацией.

— Ну да, я такой. Вопросы? — лениво ответил Лёша, не отводя взгляда.

Катя снова прищурилась, губы напряглись.

— Типичный Вольский. Пафоса на рубль, мозгов на копейку…

Он усмехнулся, стряхнул пепел в траву.

— А у тебя пафоса на рубль, вкуса на копейку… и жира на сотку.

Катя вздрогнула — не от слов, от тона. В нём не было злости, не было даже насмешки. Только равнодушие, ледяное и беспощадное.

— Слышь, философ дворовый, — произнесла она уже нервно, сглатывая слова, чтобы не сорваться. — Ты бы книжку хоть одну прочитал…

— А ты бы хоть раз не строила из себя королеву.

— Я просто не опускаюсь до твоего уровня, — процедила она.

— А я не трачу времени на показуху, — ответил он спокойно.

Тишину разорвал сдавленный, похожий на шипение смех Уткина. Но он тут же смолк, получив смачный тычок в плечо от Веры. Маша же смотрела на эту словесную дуэль с широко раскрытыми глазами, словно завороженная зрелищем надвигающейся катастрофы.

— Лёш, хватит, — тихо сказала Ксюша, но в её голосе не было упрёка, скорее — усталое предостережение.

— Что? Она первая начала…

— Вольский, заткнись, — внезапно сказала Вера, вставая. Её терпение лопнуло. — Хватит уже травить человека.

— Я не человека, я институт благородных девиц травлю, — пожал он плечами, но в его голосе вдруг пропала ярость. — Ладно, — неожиданно сдался он, отворачиваясь. — Молчу. Пойду лучше с голубями поговорю. С ними хоть интеллектуальный уровень совпадает.

Он отошёл к краю поляны, сел на корточки и закурил, демонстративно повернувшись к компании спиной. Наступила неловкая тишина. Серёжа наконец-то заговорил с Машей, но та уже смотрела на него без прежнего интереса. Вся магия вечера была безвозвратно испорчена.

* * *

Лёнечка сидел на холодном кафеле туалета и думал о своём. Кафель хранил в себе холод, и от него по телу медленно расползались волны лёгкой дрожи, но он не шевелился — будто пытался стать частью этого камня, стать недвижимым. Светлые волосы мягко падали на лоб, непокорно и естественно. В этом беспорядке было очарование — небрежность, за которой угадывалась точная мера. Его лицо, бледное и чистое, словно выточенное из рассвета, хранило холодное спокойствие — то ли нежность, то ли усталость, то ли тихую угрозу, не имеющую цели.

Он курил. Родителей не было дома. Сигарета дымилась в пальцах, тонкий серый шлейф поднимался к потолку, расплываясь среди слабого света лампы. В каждой затяжке была медлительная радость — не острота вкуса, не бунт, а просто ощущение присутствия, как будто весь мир сузился до этого вдоха.

И вдруг — тихий, почти неуловимый щелчок замка.

Андриянов замер. Сердце, будто пойманное в ловушку, ударилось о рёбра и затихло.

Он быстро стряхнул пепел, швырнул окурок в унитаз, нажал на слив. Шум воды — как прикрытие, как короткая молитва.

— Эй, есть кто дома?! — донёсся мужской голос из прихожей.

Влад? Что он здесь делает? Когда он вернулся?

Паника быстро утихла. Влад был не из тех, кто стал бы читать нотации. Он не отлает, не осудит.