Часть 4 (1/2)
Макс шёл по коридору, и каждый его шаг отдавался глухим гулом в ушах. Он не чувствовал пола под ногами, зато он чувствовал стыд, который прожигал его насквозь от горла до самых пят. Он не слышал ничего, кроме собственного сердца, которое билось где-то в висках, и хриплого посвистывания в груди при каждом коротком вдохе. Влетев в свой трейлер, он хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла в окнах.
Вся эта ярость, весь этот кипящий адреналин, который обычно находил выход в крике, сжатых кулаках, желании разбить что-нибудь, теперь разворачивался внутри, раня его самого. Он был дураком, слепцом, его презрение к «правильной» ханахаки, к Джорджу, который «вздыхал от любви» вернулось бумерангом и ударило по затылку.
Хуже злости было только щемящее, леденящее чувство незащищенности. Джордж видел его восьмилетнюю спину, согнутую под тяжестью взрослых проблем, видел треснувший визор, видел испуганную маму, видел его отчаяние. Он залез в самый тёмный, самый запертый чулан его жизни и вытащил оттуда всё, до чего смог дотянуться. Это было нарушение всех правил. Заражение. Вторжение на клеточном уровне. От этой мысли по спине пробежали мурашки. Он чувствовал себя обнажённым, ограбленным, и кем? Этим ублюдком? Джордж не просто увидел его прошлое, он оставил в нём частичку себя. Этот мерзкий, горький, невыводимый осадок. Макс резко потёр язык о нёбо, пытаясь избавиться от вкуса и только спровоцировал новый приступ. Сперва привычный спазм в груди: сухой, колючий предвестник чертополоха. Но следом, как эхо, поднялась тошнотворная волна горечи в горле, и ему показалось, что гортань слегка отекает, мешая сделать глубокий вдох. Двойной удар.
И пока он стоял, давясь смесью своих и чужих симптомов, будто в насмешку, его собственное сознание начало выдавать вспышки, обрывки плёнки, пропущенные через чужую нервную систему.
Паркет в коридоре ледяной, он тянется вверх по голым икрам, смешиваясь с дрожью где-то глубоко в животе. Ему семь, он провинился, он ждёт наказания. Но его наказание — это не ругань, не унижения и не кулаки, а бесформенное, как туман, ожидание. Оно пропитывает всё вокруг кислотой стыда, страха и одиночества. Он ждёт определённости, ждёт любого признака, что его существование заметили, но есть только тиканье огромных часов из гостиной: тик-так, тик-так. Он чувствует себя ничтожным.
Его руки в перчатках впиваются в руль до боли, потому что ладони мокрые от пота, и от влаги резина проскальзывает. Гонка впереди лишь длинный, узкий тоннель обязательств, желудок — тугая металлическая пружина, сжатая под диафрагмой до предела. Он еще до старта чувствует вину за возможную ошибку, за недостаточно выученную траекторию, за то, что инженеры зря потратили время. «Если не удержу — подведу. Если подведу — разочарую. Если разочарую…» Мысль обрывается, не находя конца, потому ей никогда нет конца.
Холодная, идеально гладкая поверхность кубка за третье место. Джорджу не хочется её касаться. Ступенька подиума под ногами кажется зыбкой, улыбка на лице — отдельная мышца, которую нужно держать в постоянном напряжении, и от этого начинают ныть скулы. Вспышки камер слепят, но это не главное. Главное, что он находит в толпе один единственный взгляд. Отец стоит чуть в стороне, не хлопает, не улыбается, просто смотрит. И в этот момент тепло от победы, которое едва успело разлиться где-то под рёбрами, гаснет, внутри остаётся лишь серая, тяжёлая зола. В машине по дороге домой отец, наконец, говорит: «Три сотых в десятом повороте. Мы разберём». Джорджу стыдно за своё предательское и эгоистичное желание, чтобы этот аналитический взгляд хоть раз сменился чем-то другим. Круг замыкается.
Он сидит над учебниками, воздух в комнате спёртый, будто использованный тысячу раз. Кожа на лице и руках кажется чужой, тонкой, как папиросная бумага. Учебник по физике лежит раскрытым, но буквы не складываются в слова. Джордж не может сосредоточиться. Джордж буквально ни на что не годен, и это его вина. Чтобы остановить это, чтобы вернуться в тело, которое вот-вот растворится, пальцы правой руки находят мягкое место на внутренней стороне левого запястья. Ногти давят, оставляя тонкие полумесяцы на бледной коже. Он царапает сильнее. Когда пальцы отпускают, кожа покрывается знакомым жжением. Тревога отступает на шаг, порядок восстановлен. Ему больше никто не нужен, чтобы наказать себя.
Макс неосознанно провёл большим пальцем по своему запястью, по тому месту, где пульсировала вена. Это было… тошнотворно-неуютно. Как надеть чужой, идеально выглаженный, но тесный костюм. Макс, чьё детство измерялось синяками, с отвращением поймал себя на мысли, что не знает, что хуже. Его хоть били открыто. А это…
Самое гадкое, что после каждой такой вспышки, после этого насильственного обмена воспоминаниями, физические симптомы на секунду отступали. Колючки в груди разжимались, горечь в горле притуплялась, давая ложную, обманчивую передышку. Как будто их болезнь, эта химера из двух растений, на коротком замыкании видений успокаивалась, насытившись. Это значило, что Макс не жертва, а соучастник. Его облегчение теперь зависело от вторжения в чужую жизнь и допуска в свою.
Макс с силой выдохнул, распрямив плечи. Нет, так не пойдёт. Это была ловушка. Никакого обмена. Если болезнь Джорджа начала прорастать в нём через контакт, контактов больше не будет. Он не даст Джорджу Расселу ни единого шанса снова оставить в нём этот горький привкус. Он не будет с ним разговаривать без крайней нужды. Не будет оставаться в одном помещении дольше необходимого. На пресс-конференциях сядет подальше. В паддоке будет выбирать маршруты, где их пути не пересекутся. На трассе… на трассе он просто будет быстрее. Он выжмет из машины всё, чтобы между ними всегда была хотя бы одна позиция, а лучше целый подиум. Он превратит их соперничество обратно в чистую, обезличенную механику. В цифры на табло. В схему обгонов. Он запретит себе даже думать о нём с прежней яростью, потому что ярость — это топливо.
Он кивнул самому себе в зеркале: короткий, решительный жест солдата, отдающего себе приказ. План прост. Он легко вернёт себе контроль.
***Он не вернул себе контроль. Стратегия избегания была идеальной лишь на бумаге. Макс теперь знал расписание передвижений «Мерседеса» лучше, чем своё собственное. Они почти не пересекались, не разговаривали, не обменивались даже случайными взглядами, Макс научился смотреть сквозь Джорджа, как сквозь прозрачное, но раздражающее пятно на стекле.
И технически это работало, но избегание было хрупким, оно требовало выматывающего внимания. Ценой было постоянное напряжение, каждый выход в общее пространство превращался в разведку, тело оставалось настороже каждую секунду, готовое отреагировать на знакомый силуэт в толпе или отзвук голоса.
Кашель не пропал, но изменился. Из приступов, выгибающих дугой, он превратился в хроническое, фоновое неудобство. Лёгкий дискомфорт в бронхах после утреннего пробуждения, горьковатый привкус на языке после глотка кофе, который нельзя было списать на сам кофе. А вот видения никуда не делись. Они пробивались сквозь все барьеры, и способа остановить это безумие, кажется, не было.
Запах воска и пыли в школьном музее достижений, где его фамилия висит на доске почёта, а внутри скребут мысленные коготки: «Ты здесь по ошибке. Скоро все поймут».