Часть 4 (2/2)
Ощущение слишком тугого узла галстука на официальном приёме. Руки в карманах брюк сжаты в кулаки, чтобы не дрожали, когда все вокруг смеются и обнимаются. Он улыбается ровно той улыбкой, которую от него ждут, мышцы щёк начинают мелко дрожать от напряжения, предательски выдавая усталость. Он чувствует себя актёром на сцене, который забыл не только роль, но и кто он такой на самом деле.
Макс чувствовал на собственной шее мнимый ворот рубашки и тихий страх, разлитый по всему телу, как холодная вода. Страх быть раскрытым, страх, что кто-то заметит это фальшивое, идеально отрепетированное выражение лица, неестественный блеск в глазах. Макс злился на эту сплошную, будничную тревогу Джорджа, въевшуюся в кости.
Спустя несколько недель беспрерывных видений Макс начал ловить себя на странных, мимолётных мыслях. Он видел, как Джордж в паддоке, слушая кого-то из инженеров, слегка наклоняет голову и проводит пальцем по ребру планшета, и в голове всплывали воспоминания о том, как он листал учебники в школе. А следом приходила краткая, чуждая жалость к тому мальчику из видений. Макс тут же гнал эту мысль прочь, злясь на себя, но она возвращалась. Потому что он теперь знал то, чего не должен был знать. И это знание превращало Джорджа из хитрой гадюки в человека со своими проблемами и дурацкой привычкой царапать кожу на пальцах.
Ко всему прочему, он боялся ответного знания. Какие обломки его собственной жизни плавали в сознании Джорджа? Что он видел? Видел ли он эти секунды слабости, сомнения, видел ли тот раз, когда он чуть не разрыдался от бессилия после схода, тот миг трусости перед сложным обгоном?
Он начал наблюдать за Джорджем на расстоянии с пристальным, почти научным интересом, искал закономерности. Он замечал, как в моменты сильного стресса лицо Джорджа не краснеет от ярости, а, наоборот, становится бледнее, а уголки губ подрагивают, будто он их силой удерживает на месте. Он знал, как его пальцы, когда он нервничает, находят какую-то невидимую ниточку на рукаве, как он перетирает её подушечкой большого пальца, снова и снова. Он видел, как Джордж иногда сидел в одиночестве, уставившись в одну точку, и его взгляд становится пустым, детским, потерянным и уставшим. В такие моменты Макс быстро отводил глаза, чувствуя внезапный, резкий укол в грудине, не от чертополоха, а от чего-то другого, острого и незнакомого.
Всё это копилось, как тихая грунтовая вода, подтачивая фундамент его отчуждения. Ненависть постепенно выцветала, оставляя после себя нездоровое любопытство и постоянный страх разоблачения.
А потом случилось что-то плохое.
В Бразилии, после спринта, где Джордж допустил ошибку, стоившую пары позиций, один из крупных спортпорталов выпустил разгромную статью, откровенную насмешку. Его прозвали «Принцем Почти». Выложили монтаж: самые неудачные моменты сезона в замедленной съёмке под саркастичные, язвительные комментарии. Выложили размытую, но узнаваемую фотографию, где Джордж стоит напротив Тото, опустив голову, с подписью «наш источник подтверждает серьёзный разговор в гараже Mercedes. Вопрос о месте Джорджа в команде становится открытым. Слишком много ошибок, недостаточно очков». И пошло поехало. Мемы. Тысячи твитов. Даже пара коллег-пилотов в инстаграме ненароком лайкнули шутливые, но унизительные посты. Нелепый слух быстро раздулся до размеров сенсации
Макс читал всё это вечером, листая телефон в своём номере. Он мысленно говорил себе, что так работает карма. Заслужил. Но в груди ничего не ёкало, чертополох не прорастал.
Макс уже почти спал, когда его пронзило новое яркое видение.
Кожа спины липнет к ледяному гладкому кафелю ванной, впитывающему в себя всё тепло. В правой руке ощущение холодного, тонкого, совершенного в своей простой остроте металла. Пижамные штаны спущены чуть ниже линии трусов, вся его вселенная сведена до небольшого участка кожи на левом бедре. Мысли не думаются, в голове лишь белый шум, визг тормозов, перекрывающий всё: голоса из статей, злые комментарии, ухмылки коллег, таблицу лидеров, собственное отражение в зеркале. Это надо остановить, и у него для этого есть только один проверенный способ.
Он касается кожи почти нежно, первая линия получается тонкой, чистой, как карандашный след. Он чувствует щекочущее ощущение, которое растекается по сторонам и постепенно превращается в жар. Яркая полоса огня наконец-то заглушает внутренний шум. На миг в черепе появляется благословенная, пустая тишина. Рука тянется повторить. Вторая линия параллельна первой, боль накатывает более насыщенной и густой волной. Тело прошибает мелкая дрожь. На краю сознания пробивается: мало, недостаточно. Третье движение уже не такое точное, металл вонзается с давлением, проходит глубже, тянется дольше. Боль отдаётся где-то в желудке тошнотворной волной. Четвёртая. Пятая. Рука движется сама, подчинённая только одной жажде — наказать себя, заткнуть этот рёв внутри любой ценой. Дыхание срывается на короткие, хриплые всхлипы, которые не выпускаются наружу, а застревают где-то в груди. Остановиться. Надо остановиться.
Но рука не слушается, он теряет контроль, ранит себя снова и снова. В поле зрения, залитом слезами, мокрое, тёмное, безумное месиво. Стыд отступает, и его место занимает животный, панический ужас от содеянного. От того, что он не смог удержаться, от того, что создал еще одну катастрофу, которую теперь нужно скрывать.
Макс вырвался из видения с судорожным вздохом, его собственная кожа горела. Не на бедрах, а вообще везде, как будто каждый нерв получил ожог от этого чужого, беспощадного катарсиса. Джордж причиняет себе вред прямо сейчас, и Макс прочувствовал весь его путь, от холодного расчёта до паники перед последствиями.
И его собственное тело кричало об опасности чистым, нефильтрованным ужасом, который заставил его сердце биться как в клетке. Стратегия избегания умерла в ту же секунду. Как избегать человека, чью боль ты ощущаешь как свою собственную? Ноги уже несли его к двери, к лифту. Он не знал номера комнаты, но чувствовал, что найдёт. Он должен остановить это, чтобы не сойти с ума от эха чужих порезов на своей собственной коже.