Часть 2 (2/2)
Он чувствует холод. «Норфолк, — мелькает мысль. — Наша пустошь. Вечно дует». Он стоит на колком гравии, и ноги в тонком комбинезоне дрожат от… усталости? От только что закончившейся гонки? Он ощущает надвигающееся, тяжёлое, как свинец, чувство, что он снова что-то сделал не так.
Он слышит тяжёлые шаги за спиной. Сердце в его маленькой детской груди колотится о рёбра. Отец. Внутри у Джорджа разливается знакомая смесь страха и желания угодить. Вот оно. Он ждёт. Ждёт оценку, ждёт ледяного разочарованного тона, ждёт разбора ошибок. Он внутренне съёживается, готовясь к знакомому уколу.
Но голос, который он слышит, не совпадает с его ожиданием. Он ниже, грубее, с гортанным акцентом, мозг Джорджа не может его опознать. Слова тоже не те.
— Сопляк, — слышит он. — Посмотри на себя. Жалкое зрелище.
«Что?.. Это не па...» Мысль не успевает оформиться, потому что Джордж чувствует жёсткий толчок между лопаток, от которого он теряет равновесие и, споткнувшись, приземляется на колени.
«Папа никогда... Он никогда не...» — лихорадочно крутится в голове, но чувства уже захлестнули его. Разве это его страх? Его стыд?
Острая боль рассекает кожу, гравий впивается в ладони. Неконтролируемые горячие слёзы вскипают в глазах, застилая мокрой пеленой тусклый свет, и чьи-то грязные ботинки в поле его зрения. Горло словно пережато невидимой рукой, и вместо воздуха он втягивает носом затхлый запах пыли.
— Вставай! — раздаётся сверху полный презрения голос. — Здесь нет места слабакам. Ты хочешь быть посмешищем?
Почти сразу в бок, под ребра, прилетает пинок. Несильный и короткий, но унизительный, будто он не человек, а мешающийся на пути камень.
«Больно. Надоело. Больше нельзя проигрывать. Ненавижу. Ненавижу-ненавижу-ненавижу.»
Он проглатывает слёзы, дрожь не утихает, она уходит внутрь, вглубь мышц, превращаясь в мелкую, невидимую со стороны вибрацию. Сквозь панику он отдаёт телу команды:
«Не реветь. Дышать. Замереть. Надо быть сильнее. И тогда, может быть...»
Может быть что? Может быть, это прекратится?
Он поднимается медленно и неловко. Не вытирает грязь с колен. Не смотрит на отца. Вместо этого его стеклянный и пустой взгляд утыкается в собственную чёрную и бесформенную тень на земле. Весь его мир умещается в этой тени. Его можно бить, но нельзя заставить плакать.
В детском, затравленном сознании прорезается его собственный, взрослый ужас.
Почему отец вообще так с ним поступает?
Реальность гаража в Сильверстоуне обрушилась на него обратно ярким светом, звуками, запахами. Его собственным телом, стоящем на целых, не содранных коленях. Он отшатнулся, глотая воздух. Он смотрел на свои руки, чистые, целые, не понимая, где он. Потому что он только что был там. Где «там»? Он чувствовал ту боль. Он слышал тот голос. Он думал те мысли.
— Джордж? — голос инженера прозвучал где-то очень далеко. — Ты в порядке? Ты побледнел.
Джордж качнул головой, не в силах выговорить ни слова. Он украл что-то, что-то огромное, тёмное и личное. У кого?