21. Прощай (2/2)

Не было речей. Лишь тихие молитвы, звучащие внутри каждого. Драко пристально смотрел на Тео. Тот, кто мог бы убивать одним взглядом, сегодня хоронил часть своей души.

Он стоял рядом с ним, позади – Джинни, Гарри, Тонкс, Люпин, Крам, Рон. Их мантии развевались на ветру, как знамёна ушедшей эпохи. Казалось, что этот порыв пытался унести последних свидетелей случившегося. Тео первым бросил горсть земли на гроб. За ним – Драко. Потом остальные. Каждый подходил, чтобы сказать только одно слово:

— Прощай.

А затем Тео сбросил мантию, взял лопату и начал засыпать могилу сам. Тихо, методично, упрямо. Он держался. Сейчас – да. Но Драко знал, что позже он будет пить, много и долго. На рассвете Тео пришёл в хижину. Единственное, что он сказал:

— Я больше её не слышу.

Римус взмахнул палочкой, и на могиле появилось надгробие. Лишь два слова: Полумна Лавгуд. Тео запретил писать что-либо ещё. И снова – тишина. Только ветер, пробирающийся сквозь ветви, да отголоски грома где-то вдалеке.

Драко смотрел в небо, пытаясь удержаться на грани сознания, не утонуть в нахлынувших воспоминаниях. Как он, словно ноющий ребёнок жаловался, когда другие сражались. Как она лечила его, пока сама из последних сил стояла на ногах.

Вдалеке появилась стая птиц. Голуби. Один, белый, выбился вперёд. Пролетел так низко над головой Драко, что он едва не почувствовал движение воздуха. А потом взмыл вверх и исчез.

На свежем холме вдруг оказались разбросанные глицинии. Он поймал взгляд Гарри. Тот молча кивнул. Драко кивнул в ответ. Он проследил за голубем, но тот уже покинул это место. Он не мог уйти сейчас. Не мог следовать за ней. Пока ещё оставался яд внутри него. Пока битва не была окончена.

Он выиграет.

Для неё.

Для всех.

Для Полумны.

***

Голос, который он услышал в тот момент и который принял за внешний зов, за крик, вырвавшийся из чужой груди, на самом деле принадлежал ему самому – Драко, тому самому Драко Малфою, которого он долгое время загонял глубоко внутрь, стараясь скрыть за масками воспитания, обязанностей, фамильной гордости и ледяного самообладания, но который всё равно продолжал жить в нём: тот, кто любил так яростно и безоглядно, что был способен потерять рассудок ради одного только её дыхания. Тот, кто без колебаний шагнул бы в бушующее пламя, в леденящую до оцепенения воду или в самую сердцевину битвы, если бы хотя бы малая вероятность спасла её, дала ей шанс остаться в живых, быть счастливой, быть рядом с ним.

Этот внутренний голос не кричал, не требовал, не давил, – он напоминал, мягко, но настойчиво, что всё, что делает его живым, настоящим, уязвимым, – всё ещё с ним, что под слоями выученной холодности и привычных ролей всё ещё существует человек, а не безупречный стратег, не мальчик с гербом на груди, не наследник рода, чью судьбу будто бы определили до его рождения, а человек, способный любить, бояться, выбирать и идти до конца ради того, кто стал важнее собственной жизни.

И теперь, когда этот голос поднялся со дна его сознания, когда два его «я» – тщательно выстроенная маска и скрытая под ней истинная сущность – наконец слились воедино, страх, некогда охватывавший его целиком, отступил, растворился, оставив в душе кристально чистую ясность, которая бывает только тогда, когда выбор сделан полностью и необратимо.

Он знал, что должен делать, и впервые за долгое время это знание не пугало его, а наполняло странным, тихим спокойствием.

Драко уже второй день находился в главном штабе, общался с Грюмом и матерью, обсуждал планы, разбирал данные. В собраниях генералов он не участвовал, поэтому бесцельно бродил по дому. На кухне Кикимер показывал Тинки кухонные принадлежности и запасы еды. Малфой в жизни бы не подумал, что этот старый, брюзжащий домовик может быть таким вежливым. Не желая отвлекать их, он двинулся дальше и вошёл в одну из гостиных.

За столом сидел Крам, сосредоточенно выводя строки своей искалеченной рукой. Он почти не разговаривал всё это время. Война была многоликой, но Драко пытался всмотреться в каждое её лицо, боясь увидеть в одном из них своё собственное.

Рон облокотился на спинку дивана, скрестив руки на груди. За это время он изменился, но в его лице ещё оставались нотки прежнего детского упрямства, которые нелепо контрастировали с резкими, жёсткими линиями нахмуренных бровей.

Драко опустился напротив. Тишина в его жизни всегда занимала особое место – она была повсюду. Но теперь он осознавал, что лишь с одним человеком он хотел бы её разделить. А этот человек был далеко…

— Как она? — спросил Рон.

Этот вопрос вырвал Драко из его размышлений. Он даже не знал, как ответить. Ведь сам ни разу не спросил, как она…

— Не знаю.

Рон фыркнул, подался вперёд, поставил локти на колени и выжидающе посмотрел на него. Драко только закинул ногу на ногу.

— Тогда моя фамилия Поттер, и я не рыжий. Или ты правда думаешь, что я ничего не знаю?

— Я не знаю, что ты себе там придумал, Уизли, но это не имеет значения. Она не убила нас, когда мы уходили из Хогвартса. Остальное тебя не касается, — процедил Драко сквозь зубы.

— Так она и меня с Джинни тогда не убила. Пыталась, но… сомневаюсь, что это был её приказ. Не похоже на Тёмную Леди, верно?

— К чему ты клонишь?

Рон рассмеялся, мельком глянув на всё ещё молча сидевшего Крама. Затем снова склонился ближе и понизил голос.

— Я знаю. И всегда знал, что вы были вместе.

Драко замер. Он был уверен, что кроме Джинни, Гарри и Луны никто из Орденовцев не знал.

— Да брось. Гермиона вытаскивает тебя из поместья, накладывает дезиллюминационные чары, чтобы никто не догадался, что ваши спальни – это одна комната. Я спрашивал у Гарри тогда, но он промолчал. Хотя мне и не нужен был его ответ. На одном из собраний Гермиона спросила, где ты, а Кингсли сказал, что ты ушёл в разведку…

Рон улыбнулся, довольный, что застал Малфоя врасплох.

— Она взбесилась. Перевернула весь штаб. Я знал.

— Но никому нас не выдал? — настороженно спросил Драко.

Рон чуть понизил голос.

— Гермиона дорога не только тебе…

Он встал, бросив взгляд на Виктора, и ушёл. Драко остался один.

Последняя реплика. Она не была сказана в прошедшем времени. Значит, кто-то до сих пор, пусть призрачно, считал Гермиону своим другом.

Когда Драко был подростком, он думал, что особенный: чистокровный наследник, умелый маг, легилимент. Ему жизнью предначертано быть великим человеком. Остальные ему не ровня. Тогда нужно было быть успешным с малых лет, учиться понимать мир и людей вместо того, чтобы иметь детство. Ведь он был не таким, как все. Лучше.

Сейчас он человек, хуже всех. Ничем не примечательный. Ему не поставят памятник, и вряд ли кто-то прольёт слёзы над его могилой. Да он и не хотел бы этого. Лёжа в кровати, которая с лёгкостью могла стать ему гробом, будь он чуть менее жив, он осознавал одно – он сделает больше. Он упьётся кровью тех, кто встанет между ним и покоем рядом с ней.

Драко не знал философов, но знал книги. Строчки поэм, которые она ему читала. Знал сколько веснушек у неё на носу. Сколько нужно поцелуев, чтобы она забыла, где находится. Знал, что Гермиона считает только до девяти и помнил всё, что когда-либо ей говорил. Не мог выделить что-то особенно значимое, потому что теперь знал всё. Время от времени он повторял это про себя. Осталось лишь рассказать всё ей.

А для этого нужно время. Силы. План у него уже был. И, возможно, даже более безумный, чем её.

Он скроет за фасадом гнева, юмора и скептицизма всё своё нутро. И пока его пальцы не коснутся её кожи, он не отпустит ни единого блика счастья, чтобы потом подарить их все ей.

Многие думали, что жизнь вечна, что завтра обязательно наступит. Но он жил, зная, что у него есть только этот момент. Сейчас он пытался соединить все линии между прошлым и настоящим, все точки в созвездии Голубя. Потому что оказалось невозможным: любить кого-то так сильно, потом забыть, влюбиться снова… и вспомнить всё в один миг.

Теперь его чувств хватило бы на двоих. А если бы существовали чудеса – то и на несколько жизней вперёд.

***

Драко вошёл в спальню, что теперь была выделена ему. Тусклый свет камина отбрасывал длинные тени на стены, наполняя комнату тревожной полутьмой. Однако едва он переступил порог, его взгляд наткнулся на фигуру.

Нарцисса.

Она стояла спиной к нему, будто задумавшись о чём-то важном, но когда дверь скрипнула, резко обернулась. В её глазах вспыхнул испуг, но всего на секунду – затем она отступила в сторону, позволяя ему увидеть чёткие очертания лица отца в пламени.

Драко нахмурился, но подошёл ближе.

— Драко, вижу, ты жив? — голос Люциуса звучал холодно, с лёгким налётом насмешки.

— Ты тоже, — коротко бросил он.

Обмен фразами был до смешного нелепым.

— Как Грейнджер? — Драко сжал кулаки, но остался невозмутим.

— Жива-здорова. Ты не думал сделать ей предложение? — Люциус склонил голову чуть в сторону, внимательно изучая сына. — Может, она бы образумила тебя? Научила бы, что если тебе говорят «убегай», не стоит геройствовать и рваться в бой.

Гнев в голосе отца был явным, он не пытался его скрыть.

— Сделал бы. Да вот только фамильного кольца рядом не было, — усмехнулся Драко, отвечая тем же тоном.

Нарцисса перевела взгляд на огонь, кивнула и одним движением погасила пламя. Драко отвернулся, подошёл к шкафу, ожидая, что мать, как обычно, проявит тактичность и уйдёт, но тишина затянулась.

— Драко… — наконец раздался её голос. — Что произошло в Хогвартсе?

Он замер.

— Ты знала? — голос дрогнул, но не от слабости – от сдерживаемого яростного напряжения. — Ты знала, что она сделала это? Что Гермиона не та, за кого себя выдаёт?

Он резко обернулся, встречаясь с её взглядом. Нарцисса выглядела… уставшей. Её руки сжались в замок, словно она пыталась удержать свою боль при себе, чтобы не потревожить раны сына.

— Догадывалась, — выдохнула она.

Драко фыркнул, уголок губ дрогнул в подобии усмешки.

— Догадывалась… — повторил он медленно, словно смакуя слово. — Я спасу её. И если для этого придётся сжечь к чертям Орден и всех Пожирателей – я это сделаю.

Он смотрел ей прямо в глаза – такие же серые, как у него. Глубокие, наполненные слишком многими тенями прошлого.

— Только я не Темная леди. Мне уж точно милосердие неведомо. Тушить этот огонь я не стану.

Эта фраза звучала абсурдно, но иначе жить теперь было невозможно. Драко похоронил себя прежнего в тот момент, когда она в очередной раз спасла его. Он не просил об этом, но Гермионе и не нужно было.

Шрамы на его теле – их было слишком много, и все они так или иначе вели к ней. Он знал, что её руки оставили эти следы – не из жестокости, а из борьбы за его жизнь. И всё же он носил их с гордостью, как если бы это были орденá за службу в войне, которую он не выбирал.

Но больше всего его тревожило другое. Он знал: снаружи она осталась чистой. Без единого пореза, без единой царапины. Но что творилось внутри? Там, куда не заглядывал никто – даже он.

Нарцисса шагнула ближе, аккуратно взяла его ладонь в свои.

— Мы должны прекратить войну, — её голос был почти шёпотом. — Я в долгу перед мисс Грейнджер.

Драко не ответил.

Когда он лёг в постель, ему не хотелось ни укрываться, ни искать удобное положение. Подушка была лишней, да и вообще – спать на полу сейчас казалось более естественным. Но силы брались не из ниоткуда, поэтому он всё же позволил себе заснуть.

И так и не увидел голубя за окном.

Лишь утром, проснувшись, он обнаружит записку и гроздь винограда.

«Утро сегодня прохладное. Веди себя хорошо.»