20. Война (2/2)

— Сохрани ему жизнь ради меня.

Губы Тинки дрогнули, и она кивнула, вытерев слезу тыльной стороной ладони. Через секунду она исчезла с характерным хлопком.

Почти всё было готово. Вот-вот спектакль начнётся. Гермиона призвала Люциуса и Забини.

— Мистер Малфой, сколько человек в рядах Пожирателей?

— До тысячи, если учитывать нижние ранги, мисс Грейнджер, — отчеканил он с безупречным пафосом.

Она слегка качнула головой. С этого момента Гермионы больше нет. Она шагнула к Блейзу, заглядывая в его глубокие карие глаза.

— Насколько ты мне верен?

— Беспрекословно, — ответил он без колебаний, но в его взгляде затаилась тень сомнения.

— Мне нужен Непреложный обет, мистер Малфой.

Она кивнула Люциусу, и тот достал палочку. Забини молча протянул ей руку. Его ладонь – большая, тёплая. Её – маленькая, холодная. Серебряная нить скользнула между их запястий, пульсируя магией. Назад пути нет. Прекрасно.

— Ты не бросишься меня спасать, — её голос звучал чётко и отрывисто. — Не прикроешь собой от смертельного проклятия. Не подставишься, чтобы защитить меня.

Глаза Блейза расширились, но он знал – слова не вернуть. Руку уже не отдёрнуть. Он лишь отвёл взгляд.

Вдох. Она продолжила:

— В случае моей гибели ты передашь всю информацию Ордену и сбежишь.

Серебряная нить впиталась в их кожу, закрепляя клятву. Гермиона кивнула другу, но тот даже не взглянул на неё. Он просто развернулся и ушёл занимать свою позицию.

— А мне можно будет спасти вас от гибели, мисс Грейнджер? — раздался холодный, чуть насмешливый голос Люциуса.

— С ваших уст, мистер Малфой, это почти оскорбление, — без тени улыбки ответила она.

Она снова посмотрела на закат. Остались считаные секунды до того, как мрак обнимет землю.

— Сколько человек пошло против меня?

— Пять сотен. Не больше.

— Мало, — бросила она.

Люциус усмехнулся. Особенность всех Малфоев – они могут смотреть с сарказмом, дышать с надменностью и ходить с величием.

— Не волнуйтесь, мисс Грейнджер, — сказал он лениво. — Когда остальные узнают, что вы перебили всех, они испугаются настолько, что тоже решат глупо и самонадеянно пойти против вас.

— Ваши слова да Богу в уши, — пробормотала она.

— Постарайтесь не умереть, Гермиона. Почему-то мой сын сильно к вам привязался.

Она фыркнула.

— Почему-то…

— Хотя, знаете… Возможно, я бы даже принял вас в роли невестки. Если подучите этикет, конечно.

— Люциус, ложь вам не к лицу.

— И то верно.

Старший Малфой трансфигурировал себе трость, опёрся на неё, поправил лацкан мантии и воротник рубашки.

— Война не любит невежд, мисс Грейнджер. Она пунктуальна и расчётлива.

Она кивнула.

Значит, пора.

Тишину разрезал слабый свист Патронуса.

Заяц.

Полумна.

— Всё будет хорошо, — пронеслось звонким голосом Лавгуд.

— Да, — тихо ответила Гермиона.

Она подняла руку и мощной Бомбардой снесла первые ряды наступающих.

***

Пожиратели смерти хлынули через главный вход. Мост, который совсем недавно отреставрировали, теперь казался таким же шатким, как её самообладание.

Блейз выпускал проклятия одно за другим, срывая их с губ с той сдержанной, почти ледяной яростью, которая появляется лишь тогда, когда человек одновременно понимает цену каждой секунды и знает, что любой промах может обернуться катастрофой, тогда как Гермиона, не позволяя себе малейшей паузы, обрушивала на противников поток заклинаний, разрушая всё вокруг с беспощадной последовательностью, превращая пространство перед собой в череду вспышек и ударных волн, которые следовали одна за другой так стремительно, что казалось – сама реальность дрожит под их напором.

Их враги появлялись не хаотично, а группами – организованными, чёткими, отточенными тактическими построениями, словно каждая новая волна являлась продолжением заранее рассчитанного манёвра, что только подтверждало её давнее подозрение: Орден уже проник внутрь замка и готовится сомкнуть кольцо.

Гермиона понимала, что единственное, что сейчас осталось – ждать сигнала от Люциуса, ведь лишь тогда она сможет воплотить в действие задуманное ими заранее, тщательно выверенное, но всё ещё опасное решение, которое могло повернуть ход сражения, если обстоятельства позволят хотя бы небольшой шанс.

Однако очень быстро стало ясно, что Пожирателей оказалось значительно больше, чем они предполагали, и даже объединённые усилия, даже натиск, который они держали до последнего, переставали приносить результат: они попросту не справлялись с нарастающим давлением.

Им пришлось отступить – вынужденно и спешно, без победных жестов, но с отчётливым пониманием, что иначе они не выдержат следующей атаки.

— В замок! Сейчас же! — крикнул Блейз, воздвигая Протего перед ней.

Они стремительно бросились вверх по лестницам, почти не касаясь ступеней, мчались узкими коридорами, где воздух дрожал от напряжения, и Гермиона, едва успевая разворачиваться к очередной угрозе, отмахивалась от Пожирателей проклятиями, которые срывались с её губ одно за другим, но, несмотря на упорство и опыт, она ясно ощущала, как силы неравны и как каждое их новое столкновение только оттягивает неизбежное, хотя настоящая цель заключалась вовсе не в том, чтобы победить здесь и сейчас.

Она уже несколько раз получила ранения – лёгкие, но накопившиеся в болезненный фон, – однако в её сознании они практически не имели значения, ведь всё её внимание было сосредоточено на единственном, действительно важном: на Драко, на его безопасности, на том, чтобы он выбрался из этого кошмара живым.

Люциус должен был проследить за тем, чтобы сына вывели самым безопасным путём, по тоннелям, где можно будет аппарировать без риска, и именно ради этого Гермиона не дала Драко порт-ключ, не перенесла его силой сама, потому что знала слишком хорошо: он бы не ушёл, не позволил бы ей остаться, не отпустил бы, даже если бы она попыталась спрятать его ради его же блага, поэтому любая попытка заставить его спасаться вопреки его воле привела бы лишь к одному – к его гибели.

А за ней, неизбежно и мучительно, последовала бы её собственная смерть, потому что она прекрасно понимала: она не выживет в мире, где ему не удалось остаться в живых, и мысль об этом была настолько пугающей, что сама возможность подобного поворота событий становилась для неё невыносимой.

Да и сама она… что значила её сила, если эта сила не давала ей права выбирать собственную свободу, собственные решения, собственный путь?

План рушился, и рушился стремительно.

Блейз, бледнея прямо на глазах, зажимал рану на животе, и его шаги становились всё тяжелее, заставляя Гермиону резко сменить направление и свернуть в другой коридор, направляясь к башне Когтеврана – и именно там, внезапно, как будто вырезанная из вспышки заклинания, перед ней возникла рыжая макушка, заставив её остановиться так резко, будто время само дёрнуло её за руку.

Джинни.

Она вылетела из-за угла стремительным движением, осыпая Пожирателей проклятиями, не давая им поднять головы, и уже следом за ней появился Гарри, который поднял палочку и, не колеблясь ни мгновения, нацелил её прямо на Гермиону, словно весь мир сузился до этой одной линии прицела.

За спиной Гермионы раздался резкий звук – быстрый, отчаянный, – и в следующее мгновение Драко сорвался с места, рванул к ней, схватил за руку, будто боялся, что если он опоздает хотя бы на долю секунды, то потеряет её навсегда.

— Уходим, быстро!

— Отойди от неё, Малфой! — закричал Гарри.

На периферии зрения, словно в разорванном кадре, она уловила ещё один бой, где Тонкс и Люпин, стоя плечом к плечу, сражались с такой гордой, яростной решимостью, что казались живым пламенем, которое не гаснет даже под порывами ветра, – и Гермиона ясно видела, как они справлялись с нападавшими, понимала до болезненной отчётливости, что далеко не все из них переживут приближающееся утро, если сражение продолжится в том же темпе.

Она ощущала, как её собственный план стремительно, почти беззвучно рушится, и в голове звенела необходимость остановить Драко, обездвижить его, заставить Орденовцев отступить, выполнить всё молча и чётко, точно так, как она изначально задумала, – без лишних эмоций, без колебаний и слабости, которые могут стоить им всем жизни.

Но сейчас…

Сейчас перед глазами медленно опускалась пелена, превращая мир в расплывчатый, наполненный дымом узор, и она с болезненной ясностью понимала, что снова поступила неправильно, снова проявила ту самую самоуверенность, которая уже не раз приводила её к краю, снова позволила чувствам вести себя туда, куда разум никогда бы не разрешил.

Гермиона когда-то поклялась себе, что больше никогда не станет лгать Драко, что даст ему право выбирать собственный путь, свою судьбу, своё будущее, каким бы хрупким оно ни было, но в этот момент всё вокруг словно остановилось, зависло в тишине, в которой даже шёпот воспоминаний звучал громче заклинаний.

Воздух стал тягучим, пьяным, пропитанным дымом и страхом, и среди этого хаоса она вдруг услышала тихий утренний смех, такой мирный, такой невозможный здесь. Услышала звук собственного сердца, бьющегося слишком громко, словно пытающегося перекричать войну вокруг. Увидела, как Джинни готовит торт к её дню рождения, тщательно следуя рецепту Молли. Увидела, как Гарри бережно собирает коллекцию её старых перьев, словно каждое из них связано с их совместным прошлым.

Все эти моменты принадлежали ей, были частью её жизни, её памяти – теперь уже потерянной для неё самой, но не для тех, кто когда-то называл её другом, потому что их прошлое осталось в них, даже если настоящее превратило её в их врага, а будущее, возможно, оказалось невозможным для всех.

И в эту секунду она понимала, что проигрывает – не как Тёмная Леди, не как лидер, не как стратег, а как Гермиона Грейнджер, которая слишком хорошо помнила, кем была и кого любила.

— Уходи! Драко, беги!

Она оттолкнула его от себя, вскинула взгляд, в котором бушевало безумие.

— Спасайтесь!

Она стремительно развернулась и обрушила поток заклинаний на дальний конец коридора, полностью сосредоточившись на том, чтобы сдержать наступающих, и именно поэтому не увидела, как Гарри опустил палочку, не заметила, как он, действуя резко и уверенно, схватил Драко за руку и потащил его прочь, следуя за остальными членами Ордена, пытаясь вырвать его из бушующего хаоса.

Она продолжала сражаться без пауз, без попыток осознать, что происходит позади и рядом неожиданно возник Блейз, тяжело раненый, но всё ещё держащийся на ногах и отбивающийся с тем упрямым упорством, которое невозможно сбить ни болью, ни страхом. Вместе они рванули следом за Орденовцами, пытаясь догнать, удержать, предотвратить катастрофу, которая начала складываться прямо на их глазах.

Но она заметила его слишком поздно.

Из глубокой ниши в стене, почти сливаясь с тенью, вышел Рабастан Лестрейндж, и в тот момент, когда Гермиона поняла, что его появление – смертельная точка в их неудавшейся попытке удержать контроль над ситуацией, его палочка уже была направлена на Драко, словно вся сцена неизбежно двигалась к этому одному мгновению.

Зелёный луч сорвался вперёд – прямой, быстрый, направленный точно в грудь цели.

Гермиона закричала – крик получился разрывающим воздух, пронизывающим каждую мысль, оглушающим настолько, что мир вокруг будто на секунду перестал существовать, и перед её глазами вспыхнуло нестерпимо яркое белое сияние, заслонившее всё.

И сквозь этот ослепительный свет прорвалось видение Полумны, которая бросилась вперёд, мгновенно, без тени раздумий, прикрывая собой Драко, словно это решение было не выбором, а естественным продолжением её сущности.

Рабастан растворился в тенях, исчезнув так же стремительно, как и появился, а за ним скользнул Блейз, уходя в ту же тёмную глубину коридора, но это уже почти не имело значения.

Пелена перед глазами Гермионы больше не была белой. Она становилась густой, ало-красной, растекающейся по краю её зрения, превращая всё происходящее в смазанную, пульсирующую картину.

Крик – резкий и знакомый – прорезал шум в голове.

Тео.

Чьи-то руки легли ей на плечи, она смутно различила Джинни, которая отчаянно трясла её, пытаясь вырвать из оцепенения, вернуть способность воспринимать происходящее.

Гермиона моргнула раз, второй и в прореживающейся темноте увидела, как из глубины коридора появляется Люциус, движущийся быстро и решительно, и как он, не теряя ни мгновения, хватает Драко за руку, вытягивая его в сторону спасения.

— Аппарируйте. Пусть расщепит, другого выхода нет!

— Тайная комната! — выкрикнул Гарри.

Они исчезли, а Люциус повернулся к ней.

— Не делай этого, Гермиона.

Она медленно подняла руку, зажатую в кулаке палочку.

Никакой дрожи.

Только решимость.

Люциус ничего не сказал.

Просто кивнул и побежал прочь.

А она осталась.

Стоя в развалинах Хогвартса, в школе, которая когда-то была её домом.

Одно движение.

И выпустила Адское Пламя.

Огненные драконы, химеры, звери, не существующие ни в одном кошмаре, ринулись вперёд.

И сожгли всё дотла.

***

Когда она только поступила на первый курс, когда ещё ничего не знала о магическом мире, даже будучи ребёнком, как только освоила простейшее «Люмос», сидела на кровати под одеялом и читала.

Учебники, историю магии, любую книгу, которую могла достать.

Она помнила это ощущение – как первые лучи рассвета проникали в окна спальни, застилали пол тёплым светом, и в ней вспыхивало странное, ни с чем не сравнимое чувство.

Гордость и усталость.

Сейчас было почти так же. Только вместо постели – груда пепла и расколотых камней. А вместо света утреннего солнца – пламя догорающего пожарища.

Гермиона стояла среди руин, зажимая ладонью окровавленное плечо.

— Я не смогла… — выдохнула она.

— Вы не могли этого знать, Гермиона.

Она медленно развернулась, глядя на женщину, что явилась всего несколько минут назад. Она принесла весть – все добрались до штаба. Нарцисса Малфой. Холодная, безупречно спокойная, несмотря на окружавший их хаос.

— Ваш муж когда-то сказал, что я слишком беспечна, — Гермиона горько усмехнулась. — Он был прав.

Нарцисса сделала несколько шагов вперёд. Край её изящного ботинка задел обгорелый скелет. Кого-то, кто уже не имел значения.

— Когда-то, — негромко заговорила она, — мой муж сказал мне, что цветы в моем саду не сочетаются по цвету.

Грейнджер слабо улыбнулась:

— И что же вы сделали? Перекрасили?

— Нет, Гермиона, — уголки губ Нарциссы дрогнули, — ещё месяц в его кабинете каждый день появлялась новая ваза с цветами. Всех оттенков. Всех возможных расцветок. Пока однажды он не сказал мне: «Если бы я не знал, что ты такая упрямая, я бы не любил тебя так сильно».

Она на мгновение замолчала.

— Когда я перестала посылать ему букеты, он нашёл человека, который смог… скрестить мои любимые розы с нарциссами.

— И что из этого вышло?

— Истинно волшебный цветок. На рассвете он был белым, к обеду – алым, к закату – синим, а ночью становился лиловым.

Нарцисса остановилась перед Гермионой, сцепив руки в замок.

— Ваша жертвенность достойна уважения, но ваши поступки… — она всмотрелась в её лицо, — они говорят о вас больше, чем о женщине. Они говорят о вас как о человеке, на которого можно равняться.

Гермиона растерянно моргнула.

— Мой муж может говорить что угодно, но ни он, ни кто-либо другой не в силах помешать женщине творить свою историю.

Она ожидала от Нарциссы всего, но точно не этого. Гермиона сжала пальцы на ране, переводя взгляд.

— Орден должен держаться в тени первое время, — голос её был ровным, но в нём чувствовалась усталость. — Я больше не контролирую их. Но мы найдём способ остановить войну.

— Гермиона, — Нарцисса взглянула на неё внимательно. — Пожирателей осталось не так много. Они напуганы. Потеряны. Лишились своей королевы.

Миссис Малфой обошла её, останаливаясь перед Грейнджер и внимательно всматриваясь в её лицо, так, как делал это её муж и сын.

— Это вопрос времени, когда наступит мир. Но сможете ли вы унять ту войну, что внутри вас?

Гермиона не ответила, потому что знала: нет в мире силы, способной погасить ту бурю, что бушевала в ней.