(9) White noises (1/2)

«Рядом ты или нет, я всё равно ощущаю твоё присутствие. В каждом движении, в каждой секунде времени, в каждом миллиметре пространства. Как будто ты — всё, что вообще существует в этом богом забытом мире».

Hahlweg, Silent Child, Hahlweg, Silent Child — PRIDE & MISERY

Серебристый Хёндай плавно тормозит у подъезда. В окнах многоэтажки уже почти не горит свет, редкие огоньки теряются в глухой тьме. Город засыпал, безразличный к чужой боли и не смеющий даже думать о том, что у кого-то на душе происходит полный раздрай. Мир, равнодушный и чужой, продолжал просто быть. Высохшие солёные дорожки на твоих щеках его совершенно не трогают. Возможно, нареви ты целый океан, он бы тебя и заметил. Возможно.

В салоне тепло, Тэхён включил печку, и Чонгук подставляет ладони под тёплый воздух. Он никак не может отогреться. Холод внутри будто въелся в кости, в кровь, в дыхание. Кажется, внутри замерзла сама душа, оттого так невыносимо холодило. Он сидит, уткнувшись взглядом в собственные ладони, будто от тепла печки они должны не просто согреться, а стереть весь тот лед, что застрял внутри. Но тепло не пробивается дальше кожи, не доходит до сердца. Тэхён молчит. Ни одного лишнего движения, только редкий стук указательного пальца по рулю, будто он пытается что-то сказать этим ритмом, но не находит слов. Лишь тягучая мелодия, Чонгуку незнакомая, растекается по салону, заполняя собой всё пространство. Красиво.

Время теряет очертания. Момент растянулся до бесконечности и сжался до миллисекунды. Чонгук ощущает себя застрявшим на границе безвременья. Отрывает взгляд, прикованный к собственным пальцам, и он плывёт, чтобы столкнуться и разбиться о слишком открытый, неприлично внимательный взгляд Тэхёна. Давно он на него смотрит?

Его не торопят, не просят выйти, не прощаются. Тэхён позволяет ему просто сидеть и молчать. Просто быть. Просто отнимать его собственное время. Тэхён позволяет ему открыть уязвлённое нутро и не ждать, что ударят или попросят спрятать уродливые раны за лощеной картинкой. Безупречной. Неживой. Тэхён не ждёт от Чонгука того, что он будет не проблемным и идеальным, он видит в нём человека, боящегося одиночества и собственных мыслей, поступающего опрометчиво и импульсивно, человека, гонящегося за своими эмоциями и идущего на поводу у чувств, человека зависимого от того, чтобы хоть что-то чувствовать, потерянного и далёкого от идеала. Просто человека. И говорит «я остаюсь». Не словами, а своим молчаливым, ставшим теперь устойчивым, присутствием.

— Спасибо, — только и говорит он, не в силах выразить в словах переполняющую его благодарность. Если бы он мог выразить её действием, то кинул бы к ногам Тэхёна весь мир.

А пока… пока он может лишь остаться здесь. Вот бы на всю ночь. Пока мотор тихо урчит, а за окном мир продолжает равнодушно жить своей жизнью.

Тэхён чуть заметно кивает, будто понимает всё без лишних пояснений, и отворачивается. Его пальцы всё так же отстукивают едва слышный ритм, и Чонгук вдруг осознаёт, что этот размеренный звук успокаивает. Сбивает острые углы мыслей, заглушает шум в голове. Он медленно выдыхает, будто впервые за день разрешая себе сделать это по-настоящему. Дыхание, глубокое и ровное, наконец начинает звучать тише, спокойнее, будто выровнялось вместе с ритмом ударов сердца. Чонгук чувствует, как усталость наваливается на него тяжёлым грузом, как мышцы вянут, словно после долгого сражения, которое он проиграл, но внезапно понял — проиграть было необходимо, чтобы продолжить жить. Пустота, пришедшая на смену раздирающей внутренности боли, ощущается как на секунду дарованное успокоение.

— Не хочешь зайти? — во взгляде Чонгука что-то треснуло. В горле начинает першить, он закашливается.

— Завтра в универ, — Тэхён продолжает смотреть на дорогу перед собой, хотя машина уже давно стоит на месте. Вот бы залезть ему в голову и прочитать хотя бы пару мыслей, скрывающихся за этим непроницаемым выражением лица, заглянуть за завесу тяжёлых чёрных штор, отделявших от мира хрупкое, чувствительное естество, тонущее в сомнениях и страхах.

Чонгук тянется, чтобы обхватить ладонями лицо Тэхёна, заставить повернуться и посмотреть прямо в глаза. Губы Тэхёна дрогнули, он зажмурился. Как будто ему было физически больно.

— Посмотри на меня, — просит он полушёпотом. И подрагивающие ресницы медленно поднимаются. Под ними теплое море нескончаемой тоски. В нём Чонгук собирается утонуть, не задумываясь.

— Ты не один, Чонгук, — его губы едва двигаются, сложно даже понять, что это действительно говорит он, а не кто-то другой. Но в тёплой тесноте любимого Тэхёном седана больше никого, кроме них двоих. Сомнений не остаётся. Они тают там же, на дне карих глаз, скользящих по лицу Чонгука.

Он молча кивает, но внутри у него всё дрогнуло так, что он едва удерживается от того, чтобы ответить вслух. Вместо этого он наклоняется ближе, ладони скользят ниже, на шею, под воротник, и целует так, будто вообще возможно передать всю щемящую в груди нежность через одно лишь касание. Губы к губам. Кожа к коже. Язык обжигает, сердце хочет остановиться, потому что нельзя носить в себе столько чувств одновременно. Древесный парфюм бьёт в ноздри, оседает в лёгких, разгоняется горечью вместе с кровью по всему организму. Тэхён не двигается. Не отталкивает. А затем тянется к чонгуковой куртке, чтобы сжать в руках ткань и притянуть ещё ближе, как будто боится, что, если отпустит, всё исчезнет. И этот миг — с запахом печки, тихой музыкой на фоне и вкусом чего-то запретного — растягивается до бесконечности. В животе скручивается тугим узлом осознание того, что теперь можно.

Чонгук впервые за долгое время чувствует не холод, а тепло — настоящее, глубокое, пробирающееся сквозь кожу вглубь, к самому сердцу, окатывающее волнами всё тело. Оно не разгоняет страхи, но делает их тише, смирнее, будто рядом с Тэхёном они не имеют той разрушительной силы, что всегда держала его в цепях. Он задыхается, но не может оторваться. Тянется. Впитывает. Растворяется.

Когда он всё же отстраняется, дыхание их смешивается в маленьком пространстве между ними. Оба молчат. Чонгук видит, как Тэхён моргает чуть чаще, чем обычно, как нервно сглатывает, будто собирается что-то сказать — и передумывает.

Они молча смотрят друг другу в глаза, словно могут найти в них ответы на все вопросы и опровержение всем своим страхам. Руки вновь накрывают чужие щёки. Неожиданно тёплые. Большие пальцы любовно гладят мягкую кожу.

И Чонгук вдруг понимает, что вовсе не заполнит Тэхёном зияющую пустоту внутри. Это невозможно. Она всегда будет в нём. Кровоточащая, больная, уязвлённая. Зато вполне реально делать так, чтобы рядом с ним она перестала быть непереносимой. Чтобы боль не выжигала до основания, а просто тихо существовала, как старый шрам, о котором помнишь, но который уже не мешает дышать.

Он понимает: Тэхён не спасение от рвущихся наружу демонов, не панацея от душевной боли, но чувства к нему — как якорь, удерживающий в реальности и не дающий сорваться в открытое море сумасшедшей тревоги и бескрайней опустошённости.

— Обещай, что, если тебе будет плохо, ты скажешь.

Пауза перед ответом затягивается, словно Тэхён прикидывает, насколько эта просьба вообще выполнима.

— Хорошо.

— Нет, обещай, что придёшь, что попросишь побыть с тобой рядом, если станет невыносимо. Обещай, что больше ты никуда не уйдёшь, Тэхён.

— Обещаю, — скулящая нежность льётся прямо из влажных глаз, Тэхён тянет, чтобы оставить на его щеке, прямо в том месте, где маленький шрам, невесомый поцелуй. Невинный, почти детский. Чувственный и такой интимно значимый.

— Может, всё-таки зайдёшь?

Чонгук не преследует пошлых целей, не пытается подвести к тому, что висит в густом воздухе. Ему просто-напросто, по-человечески, не хочется отпускать Тэхёна от себя. Больше всего ему бы хотелось сейчас заснуть в тугих объятьях, избавляющих от тревоги и прерывающих нескончаемый белый шум в мыслях. Тэхён закусывает нижнюю губу и отводит взгляд — сомневается. Тишина снова густеет, и Чонгук почти слышит, как она набухает, наполняя собой каждую щель, каждый вдох.

— Нет, — он мотает головой, поджимая губы, как будто должен извиняться за принятое решение.

Не должен.

Чонгук мягко улыбается ему в ответ, поглаживая по щеке. Тэхён льнёт к его ладони, как кот. Нет, как дикий снежный барс, чья охота до ласки громче воя недоверия и ярче всех предупреждающих знаков на пути. Ничего более завораживающего в своей жизни, он уверен, больше не доведётся увидеть.

Чонгук медленно убирает руку, но его пальцы ещё долго помнят тепло, хранят этот след, как драгоценность. Он хочет сказать что-то, хотя бы «останься», хотя бы «ты мне нужен», но слова застревают в горле, расползаясь тёплыми клубами, которые не могут принять форму.

Тэхён откидывается на спинку сиденья, на мгновение закрывает глаза, будто пытается вернуть себе самоконтроль. Когда он открывает их снова, в них — всё та же привычная тихая тоска, но поверх неё лежит тонкий слой тлеющей надежды на что-то пока неосязаемое и, возможно, далёкое. В его глазах железобетонное «ты мне тоже нужен» и забитое и трепещущее от страха «что же я буду делать, если ты от меня отвернёшься».

Чонгук много чего не понимает и не знает в этой жизни и её запутанных сценариях, переплетённых вариациях различных исходов и лабиринтах из упущенных возможностей. Но одно он знает точно: в своих страхах Тэхён не одинок и больше никогда не будет. Они, словно два одиночества столкнувшихся планетами в пространстве пустого космоса, как яркое рождение новой вселенной на руинах двух, совершенно безнадёжных и отчаявшихся.

— Тогда до завтра, — нечеловеческих усилий ему стоит отодрать себя от мягко обнимающего сидения, отвести взгляд так и вовсе сил не хватает.

Тэхён молчит, собирая разметавшиеся по уголкам сознания мысли, беззвучно раскрывает неуверенные губы и, кажется, хочет о чём-то попросить. Или спросить. Или признаться. Но в конце концов произносит лишь:

— Спокойной ночи, Чонгук.

Чонгук тихо усмехается, — знает, что это вовсе не то, что ему хотелось сказать. Но он позволяет Тэхёну оставить эти слова себе. Кто он такой, чтобы забирать что-то без воли.

— Спокойной ночи, ледышка, — шепчет он, берёт ладонь Тэхёна в свою и оставляет нежный поцелуй на тыльной стороне. Руки, как всегда, холодные относительно тепла, заполняющего салон автомобиля. Тэхён смотрит на это сторонним наблюдателем и, кажется, запрещает себе даже дышать. Что-то хрупкое в его взгляде постепенно обретает какую-то небывалую силу и твёрдость.

Чонгук в очередной раз задаётся вопросом, реально ли всё происходящее? Реален ли вообще Тэхён, или его придумало воспалённое сознание, и он постепенно, но неуклонно сходит с ума? Теряет последние крупицы реальности, рвёт оставшиеся нити, связывающие его с действительностью?

Если и так...то он согласен сойти с ума окончательно. Что ему терять в этом холодном, безразличном мире? Он даже себя в нём не отыскал.

***

Чернота расползается. Она просачивается из-под век, выливается изо рта, отслаивается безобразными лоскутами от его кожи. Растворяется в белом, почти осязаемом свечении, что ослепляет. Плавится. Сжимается до точки. Скручивается. Только чтобы внезапно вновь распахнуться и захлестнуть всё пространство вокруг.

Но, когда темнота возвращается, она становится иной. Больше не холодная, липкая, такая что не оторвать. Не та, что прилипает к костям и вырывает дыхание, — вязкая и глухая. В ней нет беспорядочного шороха разношёрстных голосов, тянущих его в бездонную глубь, нет ледяных пальцев, смыкающихся на его шее. Эта тьма не враждебная. Она тихая. Она словно мягкая ткань тёплого пледа, в который можно завернуться, укрыться промозглым вечером ноября. Тьма, в которой можно остаться и дышать.

Где-то в её глубине теплеет дыхание — ровное, неторопливое, совпадающее по частоте с его собственным. Оно не спешит, не давит, не требует. Просто есть. Просто существует, как молчаливое обещание, что кто-то останется рядом, даже если весь мир вдруг провалится в бездну. Чонгук оглядывается по сторонам: никого. Он поднимает голову, скользя взглядом по беспросветной черноте вверх, туда, где на тёмном бархатном покрывале кто-то рассыпал мириады звёзд, сплетающихся в неизвестные ему созвездия.

Он ловит себя на том, что различает среди этого хаотичного сияния узоры, которых раньше не видел. Они будто вырисованы специально для него — линии, тонкие, почти невидимые, намекающие на что-то важное и давно забытое.

Чьи-то руки — тёплые, осторожные, — почти неощутимо касаются его плеч. Это не сон, не видение. Это живое, настоящее прикосновение.

И вместе с ним приходит голос — тихий, едва различимый, но уверенный, рвущийся сквозь вязкое молчание. Обращённый именно к нему, тянет его наверх:

«Ты когда-нибудь ощущал, что какая-то из этих звёзд смотрит прямо на тебя?»

Что-то знакомое, до боли родное. Слова обволакивают, оставляют дрожь в груди, смешанную с чем-то тёплым. Тихий голос гулко отдаётся в висках, и Чонгук не понимает, звучит он снаружи или внутри него:

«Сегодня», — продолжает, — «я попросил их все смотреть только на тебя».

Внутри что-то шевелится, расправляется, как вымокшее крыло птицы, впервые решившейся взлететь. Ощущение чужих рук испаряется, оставляя после себя неприятную прохладу. Впереди маячит призрачное свечение. Он идёт на свет — осторожно, будто каждый его шаг опасен. Чонгуку кажется, что этот путь не имеет конца: пространство вокруг то расширяется до бесконечности, то сжимается до размеров клетки. Но там, впереди, всё равно остаётся призрачное сияние, манящее и пугающее одновременно.

Чонгук делает очередной шаг, и с каждым последующим движением тьма вокруг теплеет, отдаёт ему собственное дыхание. Каждый шаг отдаётся тихим эхом в груди. Он наконец различает силуэт — знакомый изгиб плеч, мягкий наклон головы. Он идёт к этому силуэту, будто к единственному ориентиру во вселенной, где нет ни времени, ни границ. И Чонгук почему-то знает: если окликнет его, тот обернётся.

Но голос застревает в горле. Внутри что-то сопротивляется, не даёт вырваться. Вместо слов наружу вырывается только сиплый вздох.

Тьма вокруг дышит вместе с ним. Звёзды над головой чуть дрожат, будто прислушиваются.

— Ты ведь знаешь, — голос становится мягче, но и серьёзнее. Фигура оборачивается. — Если ты сорвёшься… если утонешь… я всё равно нырну за тобой.

Чонгук закрывает глаза, позволяя словам лечь прямо на сердце. Он не отвечает, просто делает ещё один шаг вперёд. Силуэт постепенно обретает детали: блеск глаз, тёплый, как утренний свет; тень улыбки, едва заметной, но в ней — что-то вроде тихой радости, будто встреча была ожидаема.

И в этот момент Чонгук понимает: это не просто темнота, это не пустота. Это пространство, в котором нет боли от одиночества. Здесь есть только он и этот человек, стоящий напротив, такой реальный, что почти хочется коснуться, чтобы убедиться в его существовании.

— Ты… — Чонгук не договаривает. Слова тонут в густом, мягком воздухе. Свет вспыхивает ярче, заслоняя всё вокруг.

Он просыпается.

Первое, что чувствует — тепло на плече. Тяжёлое, спокойное, обволакивающее, как во сне. Оно держится всего несколько секунд. Чонгук лежит с закрытыми глазами, стараясь не шевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое ощущение.

Но тепло исчезает. Словно кто-то тихо, беззвучно встал и вышел. Холод расползается по коже, пробирается вглубь, туда, где ещё недавно пульсировала мягкая, согревающая тьма. Пустота возвращается — плотная, тянущая, в два раза тяжелее, чем раньше.

Он пытается вспомнить лицо. Силуэт перед глазами — есть, взгляд — есть, даже след от прикосновения всё ещё живёт на коже. А вот черты лица уплывают, как чернила в воде. Чем сильнее он пытается ухватиться за их, тем быстрее они растворяются.

В горле першит. Чонгук садится, закрывает лицо ладонями и замирает. Память упорно хранит только звёзды над головой и голос, от которого внутри что-то шевельнулось. И самое обидное — он уверен, что этот голос был реальным.

Чонгук ещё долго сидит на краю кровати, прислушиваясь к утренней тишине. В комнате пахнет чуть иначе, как будто воздух ещё хранит чужое дыхание. Он трясёт головой, отгоняя глупую мысль, что кто-то мог быть здесь на самом деле.

Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует, вырывая его в реальность. Тяжелый вздох срывается сам собой.

«Ты поговорил с Сокджином?»

Чонгук видит на экране короткое, лаконичное сообщение. Поговорил ли он с ним после всего, что тот ему высказал? Это сложно. Это больно. И всё ещё очень сильно злит. До сжимающихся кулаков и стиснутых с силой зубов.

Ответ очевиден, нет, не поговорил. И, если честно, желания всё ещё не испытывал от слова «совсем». Поэтому он смахивает сообщение от Намджуна со шторки уведомлений, пока что не в силах собрать остатки своего самообладания. И ещё одно от Юнги. Следующее же заставляет его открыть диалоговое окно.

Тэ: «Как себя чувствуешь?»

Вы: «только проснулся. в целом лучше, чем могло быть»

Тэ: «Как спалось?»

Чонгук хмурится. Пальцы замирают над экраном. Вопрос невинный, но выбивает его из колеи, возвращая его к тому самому ощущению — мягкому, тёплому, которое ещё несколько минут назад казалось таким реальным.

Сон. Тьма. Голос. Чьи-то руки на его плечах.

Он застывает, вцепившись в телефон. Ему вдруг кажется, что пустота внутри стала чуть тише, но только на один вдох. Он печатает ответ, стирает, пишет снова, и в итоге отправляет короткое:

Вы: «нормально, а тебе?»

Встречный вопрос остаётся без ответа. Впрочем, ничего удивительного в этом нет. Вполне себе в духе Тэхёна.

Тэ: «Если ты собираешься в универ, то давай увидимся после пар»

Вы: «а как же обед?»

Тэ: «Не получится. С юнги»

Вы: «хорошо»

Подумав ещё пару секунд, он, закусив уголок нижней губы, отправляет вдогонку сердечко. Красное. Что за идиотский порыв. Может, стоило выбрать белое? Или вообще чёрное? Или это и вовсе лишнее? Но, прежде чем он успевает возненавидеть себя, окутанного сомнениями, в ответ ему приходит точно такое же сердце. Красное. Ему не привиделось?

Наиглупейшая улыбка расползается на его лице, он откидывается на подушки, блаженно прикрывая глаза, и, словно глупый влюблённый мальчишка, прижимает к себе телефон, как какое-то сокровище.

Он ещё пару минут лежит, цепляясь за это странное, почти детское чувство — будто телефон в руках и вправду греет. Но реальность, как всегда, вторгается без предупреждения.

Будильник орёт вторым сигналом. На кухне глухо щёлкает батарея. Где-то во дворе злобно лает чья-то собака. Чонгук нехотя выбирается из-под одеяла, опускает ноги на холодный пол, и по телу пробегает табун мурашек.

На кухне пахнет вчерашним кофе, чуть горьковатым, и этот запах почему-то возвращает его в обыденность быстрее, чем будильник.

Он машинально включает чайник, глядя в мутное стекло окна. Снаружи серое утро. Внизу, у подъезда, какие-то двое спорят: громко, с раздражением. Весь этот шум, ритм улицы, щёлканье чайника — всё это забирает его обратно в тот самый мир, где никто не знает про тьму, звёзды и чужие тёплые руки.

Чонгук долго стоит, опершись ладонями о холодный подоконник. Думает о вчерашнем вечере, наполненном целым спектром эмоций, о своём странном сне, и о том, что в такую погоду выходить на улицу категорически не хочется. Если бы была возможность, он бы закутался в одеяло и целый день смотрел какую-нибудь сопливую дораму, где у героев что ни день, то новая драма. Наблюдать за чужими душевными терзаниями проще, чем сталкиваться лицом к лицу с собственными.

Чайник щёлкает, напоминая, что вода вскипела, но он не двигается. Его тянет достать телефон снова, проверить диалог, перечитать последние сообщения, убедиться, что сердце, отправленное Тэхёном, всё ещё там. И он поддаётся.

На экране всё так же горит красный символ. Глупый пиксельный знак. Но он ощущается весомее, чем реальность. Чонгук задерживает дыхание, словно боится, что если вдохнёт слишком глубоко, сообщение удалится само собой. Но внутри всё равно шевелится то странное, почти забытое чувство того, что мир может быть мягче, чем он его привык ощущать.

— Прекрати, — бормочет он себе под нос и резко отталкивается руками от подоконника.

Он берёт первую попавшуюся чашку с отбившейся эмалью и наливает себе чай. Делает глоток, обжигая язык, и ругается сквозь зубы. Горечь напитка смешивается с остатками сна. Слишком явственного, чтобы быть просто игрой воображения. Слишком настоящего, чтобы поверить, что это только сон.

Ему нужно собираться, но он медлит. Мысли утаскивают его в свой омут, не давая шанса выбраться на поверхность и глотнуть воздуха. Помогает внезапная громкая трель телефона, яростно вибрирующего и медленно ползущего по столешнице. Сокджин. Чонгук до боли закусывает губу, вперив взгляд в буквы на экране. Он обещал Тэхёну поговорить с ним сегодня, но на деле это оказывается куда сложнее. Он не отклоняет вызов, но и принимать его не спешит. Пальцы сами тянутся к телефону. Вибрация растекается по коже. Когда экран гаснет, так и не дождавшись команды, Чонгук ещё долго смотрит на своё отражение в чёрном стекле. Не всем обещаниям суждено быть исполненными.

В несколько глотков он допивает остатки чая и уходит в комнату. Достаёт из шкафа безразмерное тёмно-серое худи и натягивает валяющиеся на стуле чёрные джинсы. Настроение сегодня примерно в таких тонах, яркие краски в него не вписываются. На душе воет непонятная и необъяснимая тоска. Чонгуку кажется, что он безбожно упускает что-то, что находится прямо у него под носом. Что-то очевидное для всех вокруг, но скрывающееся в густой тени от него самого. Странное предчувствие надвигающейся беды без стука врывается в его душу и уже начинает неспеша распаковывать свои вещи, по-хозяйски раскидывая их по углам.

На улице ледяной дождь заливает тротуары, пробирается ознобом под кожу, размывает границы реальности. За зонтами всевозможных цветов не было видно лиц, и прежде безликая масса становилась теперь априори неразличимой. Единой, неотделимой, как капли дождя, сливающиеся в ливневое полотно. Дожидаясь такси у обочины, Чонгук рискует быть облитым из огромной лужи. Ливнёвки не справляются с потоком воды, и мимо проезжающие автомобили то и дело становятся причиной того, что вода волной окатывает полотно тротуара и спешащих неудачливых прохожих. Небо не плакало, оно уродливо рыдало.

На занятиях Чонгук слушал преподавателей вполуха, то и дело проваливаясь в воспоминания, оставшиеся после сегодняшнего сна. Хотелось закрыться в квартире, спрятавшись от всего мира, а не находить на задворках сознания скудные ответы на заковыристый устный опрос. Профессор смерил его скептическим взглядом сквозь толстые линзы своих очков, потому как определение скрытой безработицы, данное Чонгуком с отсутствующим взглядом в окно, его не в полной мере устроило, но промолчал.

К концу пар на телефоне Чонгука было уже пять пропущенных от Сокджина. Глядя на уведомления, он лишь тяжело вздыхает, убирая телефон в задний карман, и продолжает складывать вещи в рюкзак. Тетрадь падает мимо, и Чонгук внезапно понимает, что у него не хватает моральных сил даже на то, чтобы просто нагнуться и поднять её. Одногруппник с улыбкой делает это за него, получая в ответ тусклый благодарный взгляд. Он убирает тетрадь, закидывает рюкзак на плечо, одна рука слишком сильно сжимает лямку, вторая же безвольно падает вдоль тела. Чтобы выйти из аудитории надо всего лишь сделать несколько шагов, но ноги словно налились свинцом, сдвинуться с места стоит ему титанических усилий. И лишь медленно просочившаяся в голову мысль о том, что он пообещал встретиться с Тэхёном возвращает ему толику сил, и, попрощавшись с профессором, провожающим его настороженным взглядом, он выходит прочь.

На сообщение о том, что он будет ждать его у главного входа, Тэхён не отвечает. Почему-то даже не читает. Дождь прекратился, оставив после себя слякоть и холод, поэтому Чонгук нехотя натягивает куртку и, прислонившись к ледяной бетонной стене учебного заведения, наблюдает за тем, как море студентов уплывает волнами по лестнице и течёт в сторону главных ворот. Тэхёна среди них не обнаруживается даже спустя пятнадцать минут, когда поток людей сходит на нет. В голове почему-то нестерпимо пусто.

В кармане звонит телефон.

— Я в кофейне, извини, не думал, что будет такая очередь, — тараторит в трубку Тэхён, опережая любые вопросы Чонгука. — Подойдёшь?

— Конечно, буду через две минуты, — собственный голос глухо отзывается в пустой голове, будто чужой. Он сглатывает, отключаясь, и спешит покинуть территорию университета, игнорируя лужи, наступая практически в каждую.

Кофейня, о которой говорил Тэхён, располагалась за воротами прямо через дорогу, поэтому дойти до нужного места было проще, чем первокурснику найти нужную аудиторию в бесконечно петляющих коридорах университета. Единственным препятствием на пути был разве что слишком долгий красный сигнал светофора, который всегда раздражал Чонгука. Ждать две минуты, чтобы пересечь двухполосную дорогу, казалось ему нерациональной тратой времени. Не то что бы он обычно куда-то спешил. Просто бесило.

Он останавливается, раздраженно пряча руки в карманы джинс. Табло светофора отсчитывает оставшиеся секунды. Тридцать пять, тридцать четыре. Дверь кофейни в очередной раз распахивается, и Чонгук видит выходящего Тэхёна, в руках у него по стаканчику кофе. Чонгук усмехается. Интересно, какой на этот раз окажется сироп? Даже отсюда он видит, как Тэхён хмурится, растерянно оглядываясь по сторонам. Его едва не сбивает беззаботная парочка. Чонгук вытаскивает правую руку из кармана, чтобы помахать, привлекая к себе внимание, но ладонь замирает, не успев подняться. Громкий звонок велосипеда заставляет его взгляд скользнуть левее. Объезжая замешкавшегося пешехода молодой паренёк теряет управление, петляя рулём во все стороны, и через секунду врезается в Тэхёна, не успевая затормозить. Люди вокруг отскакивают. Оба оказываются на земле. Пять, четыре... Чонгук срывается с места, не дождавшись зелёного сигнала, врезается ладонями в едва успевший затормозить автомобиль и, игнорируя проклятия, посыпавшиеся на него от старичка за рулём, пересекает остаток дороги.

Паренёк, хватаясь одной рукой за голову, приподнимается на локте, отдирая себя от асфальта, когда Чонгук падает на колени перед упавшим наземь Тэхёном и помогает ему подняться.

— Ты в порядке? — он бегает по нему обеспокоенным взглядом, сканируя каждый миллиметр на предмет ран, ссадин и прочих повреждений.

Кто-то помогает виновнику происшествия подняться и поднять велосипед. Он сыплет извинениями, что Чонгук не слышит. Он низко кланяется, наверное, даже слишком много раз, садится на свое транспортное средство и торопится удалиться. Движение на тротуаре вновь выравнивается, лишь некоторые прохожие оборачиваются, кидая на них заинтересованные взгляды.

— Да, в порядке, — отвечает Тэхён, но Чонгук успевает заметить, что кожа на тыльной стороне ладоней была содрана в кровь. — Чего не скажешь о кофе, — он оглядывается и находит глазами два укатившихся на пару метров чёрных стаканчика, содержимое которых теперь расплывалось на мокром асфальте.

— Я куплю тебе сколько угодно кофе, если ты будешь аккуратнее, — Чонгук достаёт из рюкзака влажные салфетки, берет чужие ладони и принимается промакивать кровь, смешавшуюся с уличной грязью. Тэхён поджимает губы и, не моргая, наблюдает за ним. — Что ты купил?

— Мятный капучино, — глаза медленно скользят по напряжённому сосредоточенному лицу, спотыкаются о маленький шрам на щеке и останавливаются на его губах, чуть приоткрытых. Мысли цепляются, но Тэхён быстро отводит взгляд — слишком много всего одновременно: шум улицы, холодная влага на коже, лёгкое жжение в ладонях и странная тяжесть в груди, когда Чонгук так внимательно и бережно касается его.

— Мятный капучино? — Чонгук усмехается уголком рта, хотя голос звучит слишком тихо. — Звучит неплохо. У тебя руки дрожат, — говорит он, больше для того, чтобы не молчать, и поднимает голову, встречаясь с внимательными глазами напротив.

— Это адреналин, — отзывается Тэхён, всё ещё не отдёргивает ладони, хотя мог бы.

— Пойдём, — Чонгук убирает последние следы грязи и тянет Тэхёна за локоть. — Купим новый кофе. И пластырь.

— Хорошо, мам, — усмехается Тэхён, но в смехе есть что-то нервное. — У меня есть пластырь.

— Ни на минуту тебя оставить нельзя, — Чонгук чуть сжимает его локоть, — находишь себе приключения.

Они заходят в кофейню, где пахнет свежеобжаренными зёрнами и сладкими сиропами. Здесь теплее, чем на улице, но Чонгуку кажется, что холод въелся в кости, и согреться быстро не получится. Он ведёт Тэхёна к свободному столику у окна, усаживает напротив и только тогда отпускает его локоть.

— Сиди. Я сам всё закажу, — коротко говорит он.

Тэхён приподнимает бровь, но спорить не собирается. Он переворачивает ладони, рассматривает ссадины, и на секунду ему кажется, что они будто сильнее ноют от того, что Чонгук перестал их касаться.

Пока тот стоит в очереди, Тэхён украдкой следит за ним: широкие плечи, привычно напряжённая спина, руки, сцепленные за рюкзаком. Он будто собран из одних углов и внутренних войн, но именно в этой собранности чувствуется что-то надёжное, будто мир может рушиться, а Чонгук всё равно удержит.

— Вот, — он возвращается с двумя стаканами. — Мятный капучино.

— И у тебя?

— Конечно, — он усаживается напротив и протягивает раскрытую ладонь. — Пластырь.

Тэхён смотрит на протянутую ладонь, будто сомневается, стоит ли позволять ему возиться ещё и с этим. Но всё же достаёт из кармана сумки маленькую упаковку с пластырями и молча кладёт её в руку Чонгука.

Тот, не говоря ни слова, осторожно берёт его ладонь, теперь уже без спешки, и начинает заклеивать ссадины. Движения внимательные, будто он боится сделать больнее. Тэхён в какой-то момент усмехается:

— Знаешь, ты выглядишь так, будто накладываешь швы после операции.

— Молчи, — Чонгук кидает на него быстрый хмурый взгляд.

Тэхён прыскает.

— Очень смешно, — бормочет Чонгук, хотя уголки губ едва заметно дрогнули.

Он поднимает глаза, на мгновение замирает под этим прямым взглядом. В груди у него что-то неловко сжимается, и он поспешно опускает ресницы, заканчивая с пластырем.

— Всё, — он приглаживает край пластыря пальцем, задержавшись чуть дольше, чем нужно, и только потом убирает руку. — Теперь хотя бы не занесёшь заразу. И постарайся больше не ловить велосипеды на себя.

— Спасибо, доктор, — Тэхён улыбается, но в улыбке слишком много усталости. Он берёт стакан и делает глоток, скрывая за этим паузу. — Ты ведёшь себя так, будто я только что попал в автокатастрофу.