(7) Why'd you ever lie to me (1/2)

<s>«Сегодня я встретил тебя»</s>

P.S. Разлюби меня,

Если больше нет сил погибать.

Всё началось с падения.

Чернота сгустилась до осязаемого нечто. Дышать стало так тяжело, словно легкие заполнились черной вязкой смолой. По рукам и ногам ползли, опутывая змеями, невидимые верёвки. Страх и беспомощность сплелись в отравляющее чувство отчаяния. Запястья и лодыжки горели огнём.

Он закричал от боли, но ни единого звука не вырвалось из его рта, как если бы он вдруг оказался в открытом космосе. Без скафандра. Дальше лишь холод и одинокая смерть.

Но внезапно, ударившись спиной о твёрдую поверхность, Чонгук ощутил, как из него выбило последний воздух. Сильное головокружение, будто его засунули в центрифугу, сбило с ног, (хотя едва ли он стоял до этого), и мгновение спустя он обнаружил себя сидящим на коленях среди тёмной немой пустоты.

Небытие точно существует. Вот оно, кругом, во плоти. Пожирает его живьем, сдирает искрящую жаром кожу.

Источник света искать было бесполезно: кромешный мрак со всех сторон, бесконечный, непроглядный, гнетущий. И всё же...

Всё же с трудом не закрывающиеся глаза опустились, и он зажмурился от яркого, в сравнении с царившей кругом темнотой, но на деле тусклого свечения. На его коленях лежала тяжёлая голова неподвижного юноши.

Лица было не увидать, оно в расфокусе, размыто, стёрто, обезличено. Как будто он смотрел на него через запотевшее стекло со зрением в минус десять: лишь смутные очертания.

Зато алое пятно в районе живота отчётливо выделялось и вынуждало тошноту подступать к горлу. Едкий запах железа и смерти забил ноздри: не продохнуть, — он взглянул на свои дрожащие руки, — они больше не принадлежали ему, он не был хозяином самому себе, — в одной из окровавленных ладоней была зажата рукоять длинного клинка, с лезвия которого падали тяжёлые тёмные капли.

Он убил человека? Нет, нет, этого не может быть, всё не так, такого никогда прежде не было. Чонгук попытался откинуть холодное оружие, но руки его не слушались, пальцы, крепко впившиеся в рукоять, не разжимались, а страх обрушивался на него всё более сильными волнами, утаскивающими прямиком на самое дно того, что зовётся паническим ужасом.

Неразборчивые шелестящие голоса наперебой атаковали его, сводя с ума своим беспорядочным бормотанием.

«Отпусти меня», — тихий слабый шёпот не просил, умолял, — единственное, что, напрягая слух, удалось разобрать в хаотичном потоке голосов. И этот голос, особенный, принадлежал ему.

Чонгук не видел лица юноши, лежащего на его коленях, но почему-то сердце его нещадно рвалось наружу при виде него. Его переполняли чувства: жгучая боль, трепетная нежность, разъедающая ненависть к себе и необъятные в своём размахе сожаления. Ему было настолько больно, будто это его пронзили холодной сталью, будто это за его плечами стояла смерть.

Он любил этого человека. Любил. Нет. Любит. Кажется, больше жизни. Кажется, навсегда.

И он убил его.

Эта мысль больно бьёт его куда-то под дых...И он просыпается.

В комнате светло, ни намека на тягучую темноту. И не по-живому тихо, ни единого звука, кроме глухого грохота бешено колотящегося сердца.

Чонгук жадно глотает воздух, но его всё равно оказывается непозволительно мало, недостаточно, чтобы выровнять сбившееся дыхание. Недостаточно, чтобы мозг понял, что не умирает. Он не может пошевелиться и, лежа на спине, беспорядочно бегает глазами по потолку, на котором солнце, бесцеремонно врывающееся сквозь незашторенные окна, преспокойно играет тенями от находящихся в помещении предметов. Весь мир, кажется, соткан из спокойствия, кроме одного болезненно корчащегося в агонии средь белых простыней тела. Перед глазами то и дело мелькают картины с окровавленными руками и ножом, вонзающимся в чью-то плоть.

Боль в области сердца становится просто невыносимой. Инфаркт в двадцать лет? Ну, куда ещё абсурднее, когда ты пышешь здоровьем и наслаждаешься молодостью?

Хочется закричать, но кроме тихого хрипа, ни единого звука он издать не может.

По вискам текут непроизвольные горячие слезы, оставляя мокрые дорожки и теряясь где-то в чёрных волосах, разметавшихся по белоснежной подушке.

Страшно. Ему так страшно.

Сильно зажмурившись и собрав все силы в кулак, Чонгук делает глубокий тяжёлый вдох и задерживает дыхание. Где-то слышал, что это помогает замедлить сердцебиение. Ещё где-то он читал про сонный паралич. И про панические атаки. Но останавливаться на этих вариантах не спешил.

Он напрягается всем телом в попытке пошевелиться и в конце концов мышцы поддаются: сначала он дёргает рукой и сжимает ладонь в кулак, впиваясь короткими ногтями в кожу, затем удается пошевелить ступнями, и наконец повернуть голову в бок, к яркому солнцу, при взгляде на которое, глаза снова слезятся.

Такого с ним ещё не было.

Чонгук сглатывает ком в горле и поднимает онемевшее тело в сидячее положение. В груди неприятно колет, а по телу всё ещё гуляют мурашки. Он сильно зажмуривается, смаргивает остатки влаги и скидывает с себя одеяло. Холодно. И несмотря на свою любовь к прохладе, он ёжится, — наверное, снова поднялась температура. Выбирается из кровати и дрожащими руками натягивает висевшую на стуле толстовку.

В квартире подозрительно тихо.

Чтобы успокоиться он закрывает глаза и считает до десяти. Мутит, голова кружится, и ему приходится сесть обратно на кровать, чтобы не упасть. Он досчитывает до двадцати, прежде чем тошнота отпускает и исчезает ощущение, что его раскручивают на карусели, и до пятидесяти, прежде чем сердцебиение и дыхание более-менее выравниваются. В ногах появляется былая устойчивость, и Чонгук наконец открывает глаза.

Надо же было такому присниться. И надо же было его телу и разуму так отреагировать. И первое что ему хочется после того, как его нещадно размотало, увидеть его.

— Тэхён? — зовёт он слабым голосом, покидая спальню. В горле першит, и он закашливается.

Но ответом ему служит лишь мёртвая тишина пустой квартиры. Не торопясь делать скоропалительных выводов, Чонгук заглядывает на кухню, открывает нараспашку дверь в ванную, предварительно постучав и ничего не услышав.

Никого.

Тэхёна нигде не было. Ни на диване, ни за шторкой в гостиной, ни за вешалками в гардеробе, ни в подъезде (что ему там делать?). Ничего не говорило о его присутствии или хотя бы о том, что он выбежал на полчаса куда-нибудь в магазин. Или уехал в универ: часы показывали восемь утра.

Он проверяет телефон: тоже ничего, — не знает, что сейчас беспокоит его больше: леденящий кровь в жилах сон или сбежавший Тэхён.

Он снова ушел, ничего не сказав, хотя обещал больше так не поступать? Это заставляет Чонгука давить в себе рвущуюся наружу злость и обиду. Зачем давать обещания, которые ты не собираешься выполнять? Или знаешь, что не сможешь выполнить? Бесит. Бесит эта непоследовательность, бесит игра в «горячо-холодно», бесит, что невозможно понять, бесит, бесит, бесит.

Он снова заходится сильным кашлем, дерущим горло, и морщится от неприятных ощущений, но они ничто по сравнению с воющим внутри негодованием.

Приняв лекарства, он отмечает, что всё в аптечке лежит в абсолютном порядке, как будто к ней не прикасались, и даже количество порошков-суспензий, которые, он точно помнит, заканчивались и оставались в количестве трех штук, не изменилось. Споласкивая стакан он замечает, что в раковине нет ни единого предмета посуды. В целом, ничего примечательного: наверняка, Тэхёну не составило бы труда вымыть парочку стаканов.

И всё же...

Всё же неприятное чувство продолжало расти, постепенно оккупируя мысли. Отнекиваясь от неутешительных выводов, Чонгук выбрал другой путь, более простой и для него понятный: злость.

Он таскается по дому, стараясь занять себя уборкой, но тело ломит, голова раскалывается, а усталость сковывает его по рукам и ногам. И всё же он разгребает завал на рабочем столе, убирает вещи, запускает стиральную машину. И под аккомпанемент навязчивых мыслей всё больше закипает изнутри.

Часы отбивают два часа дня. Во вторник к этому времени пары у Тэхёна должны закончиться, но от него до сих пор ни весточки.

Старательно доводивший всё это время себя до ручки Чонгук не долго торгуется сам с собой, прежде чем берет в руки телефон.

«Какого чёрта, Тэхен??» — строчит он сообщение и, отправив, откидывает смартфон, от чего тот, ударившись о столешницу, скользит по поверхности и останавливается у самого края. Чонгук смотрит на него почти ненавидящим взглядом, учащенное дыхание распаляет в нем ярость, как меха раздувают жизнь в тлеющих угольках камина.

Телефон оживает, ярко вспыхнув экраном, и, громко вибрируя, едва не падает с тумбы, — Чонгук успевает подхватить его в последний момент.

— Привет, — он слышит неуверенный растерянный голос, и его сердце вновь предательски воет. — Что за сообщение? Что случилось?

— А ты не знаешь? — выпаливает он.

Нет, ну в самом деле! Ему ещё объяснять причину своего негодования? Разве нет ничего более очевидного?

— Нет, — искренне отвечает Тэхён. — Но ты можешь всё объяснить.

И у Чонгука срывает башню.

— Объяснить? — он буквально давится возмущением. — Я? Я должен объяснять?! Ты опять просто ушел, оставив меня одного. Даже злоебучей записки не оставил или тупого несчастного сообщения, ничего!

— Погоди, я не понимаю, Чонгук! — он тоже повышает голос, но не со злости, а чтобы докричаться до разъяренного парня. — Я ничего не понимаю. Откуда ушёл? Где оставил? Я привез тебя домой после дня рождения Чимина — ты это называешь «бросил»?

Чонгука окатывает ледяной водой.

Не может этого быть, нет, нет, нет.

Время замирает и раскалывается на крупные куски упавшего наземь зеркала. Невидимые осколки вполне реально полосуют его застывшее в ужасе тело.

— Алло, ты слышишь меня? — ответа не следует. — Чонгук?

Чонгук слышит, но внезапно теряет дар речи. Не это он ожидал услышать. Оправдания, едкие словечки в попытке снова зачем-то оттолкнуть, безразличное «я тебе ничем не обязан», или, на худой случай, искренние извинения. Но Тэхён ведёт себя так, будто реально не понимает, в чём дело. Его актерскую игру Чонгук различать уже научился, и это явно была не она.

Еще один громкий треск.

Тэхён не забирал его вчера.

— Слушай, я вчера даже в универе не был, мы ездили с группой на книжную выставку, так что можешь нормально объяснить, что успело случиться за один день?

— Ты не был у меня? — последняя попытка собрать себя по крупицам.

— У тебя? — даже не видя его лица, Чонгук знает, что сейчас он удивленно хмурится. — Нет, а нужно? Голос у тебя болезненный.

— Но я же...

Чонгук и думать забыл про свою простуду, про саднящее горло, про высокую температуру, сейчас он думает лишь о том, что внезапно ему захотелось <s>умереть</s> исчезнуть.

— Извини, — загробным голосом отвечает он и отключает звонок, опережая любые последующие вопросы.

Кто-то там наверху, если он всё же существует, жестоко над ним издевается. Как можно было перепутать сон с реальностью? Как можно не отличить мир грёз от собственных воспоминаний?

Губы его дрожат, сердце ухает в пятки, а на плечи давит стотонная необходимость принятия реальности. Лучше бы он просто сошёл с ума. Было бы правда гораздо легче. Легче, чем осознавать, что ты только что наорал на человека, который не заслужил агрессии в свой адрес; что ты проспал сутки; что ничего не было, кроме сна, в котором ты получил такую желанную заботу, и кроме кошмара, в котором ты убил любимого человека. Откуда он взял, что любил того парня — неясно. Как неясно и то, почему мучившее его столько лет одинаковое видение, где не менялось ни единой детали, вдруг приобрело такой извращенный вид. Что если в прошлой жизни он и правда совершил нечто ужасное? Но почему? Из-за чего? И как это связано с его нынешним воплощением? Карма? Ему нужно заплатить за совершенное злодеяние?

Он никогда не верил в перерождение. Точнее будет сказать, никогда об этом всерьёз не задумывался. Но сейчас это кажется единственным объяснением происходящего. Ну, или шизофрения. Оба варианта, если честно, так себе.

Тэхён перезванивает через сто двадцать ударов сердца о рёбра, но Чонгук не отвечает. У него внезапно не хватает на это никакой смелости, не находится даже захудалого её клочка.

Он ставит чайник и долго стоит над пышащей жаром чашкой уже слишком крепко заварившегося чая. Его чернота вновь оживляет в памяти недавние картины. Вот бы утонуть на дне этой самой чашки и больше ни о чём не думать. Он чувствует себя ужасно глупо.

Тэхён приезжает ровно через двадцать минут и вырывает глубоко закопавшегося в воспоминания о сегодняшнем сне Чонгука в реальность громким звонком в дверь. Открывать он не спешит, надеясь, что существует хотя бы одна миллионная доля вероятности провалиться сквозь землю прямо сейчас, чтобы не пришлось смотреть Тэхёну в глаза, чтобы не ощущать странного чувства, корни которого он никак не мог отследить.

— А теперь объясняйся, — парень, особо не церемонясь, проходит внутрь, отодвигая с пути застывшего в дверном проеме за приоткрытой дверью Чонгука.

И зачем пришёл, ну вот зачем?

— Нет, — он упрямо качает тяжёлой от неприятных мыслей головой.

Чужой обреченный вздох заставляет его ещё глубже зарыться в чувство вины и собственной никчемности. Прохладная рука касается его лба на несколько секунд, и он машинально поднимает наконец взгляд на своего гостя. Выражение лица у того нечитаемое.

— Температуры нет, собирайся — строго произносит Тэхён, не сводя с него глаз.

— Не понял? — Чонгук, опешив, даже не находит, чем возразить.

— Ты меня услышал, — и кидает ему снятую в вешалки куртку. — Одевайся.

Чонгук ловит её и снова виновато опускает взгляд.

— И куда мы?

— Едем пить кофе, — взгляд у Тэхёна не злой, скорее жёсткий, выражающий неподдельное беспокойство, поэтому Чонгук покорно надевает куртку, и обувается под терпеливым чужими наблюдением.

Тэхён идёт впереди и по дороге к лифту, и к автомобилю. Не оборачивается, знает, что Чонгук на самом деле сделает всё, что он ему скажет. Максимум — повозмущается. За его мелкими частыми колючками пряталось робкое, тянущееся к нежности существо, и в этом он был слишком очевидным.

Когда Чонгук осторожно захлопывает за собой дверь, Тэхён уже заводит двигатель. Но уезжать почему-то не спешит.

— Рассказывай.

— Я думал, мы едем пить кофе, — он поднимает ворот куртки, отгораживаясь он Тэхёна, который чего-то ждёт, и сильнее вжимается в кресло.

— Чонгук, — давит тот. И как же ему нравится слышать собственное имя, слетевшее именно с его, Тэхёна, губ.

Но он не знает, что сказать. Извиниться? Да, стоило бы, но тогда придётся объяснять всё в подробностях, а история вышла настолько идиотской, что ему попросту стыдно.

— Можешь просто простить меня за эту выходку?

— Не могу, пока не узнаю причину, — какой же он невыносимый, просто сил нет.

— Ты решишь, что я придурок.

— Значит, особо ничего не поменяется, — пытается пошутить он, но Чонгук лишь крепче сжимает челюсти. — Прости. Я, правда, хочу знать.

Ему требуется ещё минута, чтобы решиться, пока Тэхён, сосредоточенно выискивающий что-то на его лице, терпеливо молчит и не торопит.

— Я думал... — Чонгук осекается, сильно кусает нижнюю губу, чтобы привести себя в чувства. — Мне приснилось, что у меня была температура и ты довез меня из универа и остался, — произнесенное вслух, всё это начинает казаться ещё более абсурдным. Хотя что в этом, черт побери, такого? Людям снятся и намного более странные сны. — Сегодня я проснулся и был уверен, что это всё это случилось на самом деле, поэтому, не найдя тебя в квартире, я... — почувствовал себя уязвленным и брошенным, обманутым и ненужным. — Расстроился. Думал об этом всё время и в итоге вспылил, — он кажется сам себе до одури жалким в этот момент, и если сейчас наберётся сил посмотреть в глаза цвета теплой осени и увидит в них жалость — он закончится, как человек.

Тэхён, слушавший его очень внимательно, хмурится. Морально Чонгук уже был готов к головомойке, к выговору, снисходительности или «ну ладно, ничего, бывает», однако вместо этого Тэхён просто переключает передачу и неспешно выезжает на главную дорогу.

— Ничего не скажешь? — ошарашенно спрашивает Чонгук, разглядывая большими округлившимися глазами чужой профиль.

— А что ты хочешь услышать? — спокойно отвечает тот, как будто то, что он услышал, его нисколько не тронуло и не удивило. Как будто он каждый день имеет дело с подобными играми воспаленного сознания.

— Ну...не знаю, хоть что-нибудь?

— Твои извинения приняты, — абсолютно равнодушное заявление.

— И всё? — решаясь на откровение мы так или иначе всегда хотим быть услышанными. И не получив должной реакции, как правило, чувствуем себя уязвленно, начинаем жалеть и корить себя за то, что не смолчали.

— Слушай, Чонгук, — когда Тэхён начинает говорить, строгость вновь возвращается в его голос, — давай не будем выяснять отношения как старая супружеская пара только из-за того, что тебе приснился какой-то там сон.

Очередная пощечина непонятно за что. Он и так испытывает бесконечное чувство вины, зачем подливать масла в огонь? К чему такая жестокость?

— Останови машину.

Тэхён его игнорирует, а когда Чонгук громче повторяет жесткое требование, то кидает на него беглый взгляд и, вздохнув, отвечает:

— Опять?

— Не опять, а снова.

Всё это какой-то сюр. Если бы он знал, что его попытаются добить, то ни в жизнь не сел бы в эту проклятую машину. Не открыл бы дверь. Не писал сообщений. Не ловил бы его, сбегающего из раза в раз. И ни за что не пожал бы протянутой руки холодным вечером в конце лета. Если бы он знал, то поберёг свои уже в хлам расшатанные нервы.

Автомобиль резко сворачивает на обочину и тормозит. Тэхён поворачивается к Чонгуку всем корпусом, ловит за рукав, прежде чем он дотягивается до дверной ручки, и, глядя прямо в глаза, произносит:

— Если бы я увидел, что тебе плохо, я бы отвёз тебя домой, — он меняется в лице, и теперь Чонгук наконец может разглядеть его озабоченность, — и обязательно бы остался, — он специально выделяет голосом слова, которые Чонгук действительно хотел услышать: что, да, помог бы, да, не бросил бы. — Но это ведь не всё, что тебя беспокоит?

Он смотрит на Тэхёна с благодарностью, и буря на душе немного стихает. Ему не по себе от столь быстро сменяющихся эмоций, и в который раз он проклинает Тэхёна за нескончаемые американские горки. Чонгук долго молчит, прежде чем честно признаться:

— Нет.

— Поделишься? — спокойный тон парня действуют на него умиротворяюще.

— Может быть после стакана тошнотворно сладкого рафа.

— Я тебя услышал, — Тэхён коротко ухмыляется, отворачиваясь, и жмет на газ.

Погода стоит мерзопакостная. Когда они прогуливаются по небольшому скверу, у каждого в руках стакан лавандового рафа (Чонгук привык брать то же, что и Тэхён), взятого в кофейне на вынос, а с неба сыпется мелкая морось, неприятно оседающая на коже лица и волосах.

— Ты непривычно тихий, что всё-таки тебя гложет?

— Не уверен, что ты захочешь знать, — он делает глоток и морщится от чрезмерной сладости. Сегодня он выбрал двойную порцию сиропа и очередную сахарную кому. Это приводило его мозг в режим нормального функционирования.

— Будь честен со мной, это всё, о чём я прошу.

— А ты? — Тэхён поднимает на него свои невыразимо тёплые карие глаза. — Ты со мной честен?

— Я стараюсь, — почти шепчет.

Это означает «нет». Это означает «но я делаю попытки через невообразимую боль». И сейчас этого уже достаточно.

— Я не плохой человек, — обреченно качает головой Чонгук.

— Что? — Тэхён его заявлением слегка ошарашен. — Конечно, нет, о чём ты?

Чонгуку кажется, что Тэхён видит его насквозь.

— Ты...ты веришь в прошлые жизни? — он отводит взгляд, потому что робеет, у него не хватает духу проследить за сменяющимися эмоциями на лице столь проницательного собеседника, каким является Тэхён.

— Почему спрашиваешь? — к своему удивлению, Чонгук замечает, что нелепый вопрос Тэхён ничуть не смущает и не ставит в тупик.

— Ты решишь, что я спятил, но... Я видел ещё один сон. Помнишь, я рассказывал тебе о своем кошмаре. Он никогда не менялся, но теперь... Я не знаю, что думать...

— Что ты видел? — интерес в его голосе неподдельный.

— Сначала ответь на мой вопрос.

— Верю, — звучит твердо. — А ты?

— Не знаю, но это всё точно что-то значит, — Чонгук смотрит перед собой, взгляд у него отсутствующий, мыслями он где-то не здесь.

— Так что ты увидел?

Признаваться в таком сложно.

— Мне кажется, в прошлой жизни я убил человека, которого любил.

Тэхён бледнеет, но Чонгук, который пинает воздух, этого не замечает.

— Почему ты решил, что это прошлая жизнь?

— Если скажу, что чувствую это, ты мне поверишь? — усмехается он и выкидывает опустевший стаканчик в попавшуюся по дороге урну.

— Да, — не задумываясь. — Но мне кажется, это не имеет отношения к твоему привычному кошмару. Просто температура сыграла с тобой злую шутку, — Тэхён останавливается, делает последний глоток, высоко задрав голову, и следует его примеру.

— Шутку? — Чонгук недовольно хмурится. Какие тут шутки? Никто из них не смеялся.

— Ты не замёрз? — тот переводит тему молниеносно. Это какой-то особый талант. Или придурь. — Пойдём к машине, я отвезу тебя.

Обидно. На мгновение показалось, будто Тэхён ему верит и понимает. Жаль, что лишь показалось.

— Ладно, забей.