(7) Why'd you ever lie to me (2/2)

— Дело не в том, что я тебе не верю, — словно прочитав его мысли, Тэхён снова останавливается и ждёт, пока Чонгук обратит на него всё своё внимание. И когда тот поворачивается с недовольным выражением на лице, медленно сокращает образовавшееся между ними расстояние и кладет руку ему на плечо. — Я говорил тебе: не верь тому, что видишь и слышишь. Верь мне.

Сердце Чонгука ухает в пятки, потому что слова эти звучат жутким пророчеством. Но он верит. Тэхёну верит. Просто потому что не может по-другому, его душа — приёмник, настроенный на одну единственную волну.

— Можно...можно обнять тебя? — внезапный порыв оказывается столь непреодолимым, что Чонгук тушуется, задав, казалось бы, такой обычный вопрос.

— Ты можешь не спрашивать, — Тэхён улыбается. Мягко, тепло, искренне. И Чонгук думает, что готов сделать что угодно, лишь бы видеть эту улыбку, особенно адресованную ему, как можно чаще.

Он осторожно обвивает руками чужую талию, с замиранием сердца ожидая: обнимут ли его в ответ. Это простое действие или его отсутствие сейчас решают дальнейший путь их обоих, в этом Чонгук уверен. И когда он ощущает на своей спине тяжёлые ладони, судорожно выдыхает: даже не заметил, как задержал дыхание.

Чонгук думал, что от такого тесного контакта у него сердце вырвется прочь из груди, но...Всё оказалось иначе. Ему наоборот стало невероятно спокойно. Как будто всё разом стало гораздо-гораздо легче. Эти объятья ощущались как дом. Как приют души, как недостающая часть пазла, который он пытался собрать всю свою жизнь. Он крепко держит Тэхёна, зарывается носом в растрепанные ветром волосы и молится, чтобы этот момент не заканчивался.

В эту секунду для него решилось всё. Всё на ощупь как крепкие объятия вечно холодных рук, по запаху как аромат терпкого одеколона и мятного шампуня, на вкус как сладость лавандового рафа, который он никогда бы не выбрал сам.

Тэхён не торопится отстраниться, ничего не возражает, но когда его рука касается чонгуковых волос, он окончательно рассыпается на атомы. Люди не обнимают так тех, кто им безразличен, не гладят по голове тех, при виде кого сердце равнодушно отбивает привычный ритм. И не нарушают правила, которые сами же установили; люди не пересекают начертанные ими границы, когда им всё равно.

Тэхёну не всё равно. Об этом говорит его рука, сжавшая в кулаке ткань куртки на спине Чонгука, его молчаливое «можешь обнимать меня так долго, как тебе этого хочется», его ровное дыхание над ухом и безразличие к тому, что они стоят посреди дороги, заставляя редких прохожих огибать их стороной.

Опасность таких моментов лишь в том, что они заканчиваются. И если Тэхён вновь оттолкнет его, теперь будет не просто неприятно, но по-настоящему больно.

— А как же дистанция, — опасения в голосе скрыть не удаётся.

Тэхён не отвечает. Он медленно отстраняет Чонгука и кладет руку ему на грудь поверх сердца.

— Пока оно бьётся ровно, я могу не переживать.

Значение этих слов доходит до Чонгука лишь когда за ним закрывается дверь его квартиры. Тэхён хотел, надеялся остаться для него хорошим приятелем, закадычным другом, просто знакомым, кем угодно, к кому не испытываешь ничего сверх рядовой привязанности.

И сидя на кровати и смотря отсутствующим взглядом в одну точку, Чонгук не понимает, где он облажался.

То, что Тэхён обманчиво принял за спокойное безразличие, было гораздо глубже обычного поверхностного влечения. Его сердце билось ровно, потому что на короткое мгновение получило то, чего отчаянно жаждало.

И мысль, безнадегой убивающая в нём всё живое, была до смешного простой: он влюблён в Тэхёна. А Тэхён в него нет.

«Ты как?» — сообщение от Чимина, которое Чонгук обнаруживает, проснувшись под вечер.

И вопрос действительно хороший. Как он?

Если говорить о внезапно подкосившей его простуде — уже лучше. Температуру измерил — в целом жить можно. Если говорить о моральном состоянии — хуже некуда.

Он тащится на кухню, чтобы принять очередную порцию лекарств, пишет одногруппнику, что завтра тоже не придёт, и только после этого набирает номер друга, поленившись печатать сообщение.

— Привет болеющим.

— Привет, привет.

— Знаешь, мне не очень нравится узнавать всё через Тэхёна.

— Прости, у меня были причины, почему я ему позвонил, а тебе нет.

— Ладно, проехали, главное, что ты живой, — голос у Чимина до странного бесцветный.

— Ну да...А ты как?

— Нормально, думаю, с кем пойти на концерт. Твоя кандидатура отпала сама собой, — сейчас бы посмеяться, да как-то не выходит. Причём у них обоих.

— И какие варианты?

— Не знаю, наверное, возьму Юнги. Он совсем скис в последнее время.

— А Наён?

Повисает неуютно молчание, и Чонгук успевает пожалеть, что спросил. Болван. Очевидно же, что с Наён — уже ничего хорошего.

— Мы расстались. Вчера сразу после моего возвращения.

— Ты уверен, что не погорячился?

Чимин долго молчит, прежде чем произнести короткое и сухое «да», и Чонгук не находит, что на это ответить. Он всегда был плох в утешении, к тому же, не сказать, чтобы друг казался очень расстроенным.

— Хочешь приеду?

— Не стоит, не хочу тебя заразить.

— Завтра тебя не ждать?

— Нет, отлежусь еще пару денёчков.

— Хорошо, отдыхай.

Чимин сбрасывает звонок, что немного Чонгука удивляет: обычно это он отключается первым. Ему хочется отправить вдогонку сообщение, чтобы спросить, точно ли всё в порядке, но по какой-то непонятной причине он этого не делает.

На душе скребутся кошки, раздирая в хлам душевное мироустройство. Он думает о Юнги, которого съедают собственные чувства, о Чимине, отношения которого оказались лишь пресной фикцией, и о себе, чьим чувствам не дают даже шанса, обрубая всё не просто в зародыше, а на стадии гипотетической идеи. У них хотя бы была возможность попробовать. И кто знает, что хуже: попытаться и остаться ни с чем, или мучиться бесконечными «а если бы», которым не суждено воплотиться в жизнь. Для себя он бы выбрал первое. Лучше убедиться в том, что ничего не получится, чем бесконечно обдумывать потенциальные сценарии развития событий. Невзаимная любовь живёт дольше разочарованной. Когда тебя не подпускают и держат на расстоянии, гораздо проще идеализировать то, что никогда не случится. Можно придумать любую картинку, построить идеальный образ, который скорее всего не будет иметь ничего общего с реальностью, подпитывая таким образом свои чувства к тому, что ты сам себе придумал.

Чонгук не планировал влюбляться. Он вообще не был уверен, что способен на подобные чувства, но факты говорили сами за себя. И он не знает, чего в нем сейчас больше: обиды, злости или безнадёги. Обиды на обстоятельства; злости на себя и на Тэхёна, который каждый раз напоминает о своём желании, чтобы никаких чувств между ними не было; безнадёжности от того, что подвёл их обоих, и от того, что его нежная влюблённость никому не нужна. Ему некуда деть разрастающееся в груди чувство, и всё, что он может и должен сделать — убить в себе это бесполезное новообразование, вырезать как злокачественную опухоль, мешающую нормально жить, избавиться, как от прогнившего хлама на чердаке. Но он не хочет. Не хочет, потому что, наконец-то, чувствует себя живым человеком.

Звонок в дверь его неожиданно пугает, как будто он забыл, что внешний мир вообще существует. Увидеть на своём пороге Тэхёна кажется ещё более сюрреалистичным. И всё же он здесь, обнимает бумажный пакет, прижимая его к груди, и улыбается, поджав губы. Чонгуку кажется, что они поменялись местами.

— Что ты здесь делаешь? — не то что бы ему хочется показаться нерадушным, но он чувствует себя настолько опустошенным и выбитым из колеи, что этот вопрос — единственное, на что его хватает.

— Исправляю твой сон на вещий, — буднично бросает Тэхён.

Или всё портишь.

— Ты не обязан, — Чонгук не даёт ему пройти внутрь, стоя в проеме приоткрытой входной двери.

— Я знаю. Так ты меня впустишь?

А разве он может не?

Чонгук честно не понимает, зачем Тэхён подливает масла в огонь. Зачем просит ничего к нему не чувствовать, не пересекать невидимых границ и держать дистанцию не короче вытянутой руки, на деле оказавшуюся пропастью, в которую Чонгук вот-вот сорвётся. Зачем делать всё это, а потом заявляться к нему домой дважды за день, приносить лекарства и еду (как он узнал, что у Чонгука в холодильнике мышь повесилась тоже неизвестно), зачем внимательно рассматривать его лицо тёплым взглядом, позволять себя обнимать, в конце концов. По дружбе? Ведь, и правда, нет в этом ничего сверхъестественного, ничего говорящего, ничего, выходящего за рамки. А хочется, чтобы было. Хочется, чтобы для Тэхёна каждая мелочь значила то же самое.

Он впускает его в квартиру. А на деле в душу, в самое сердце, добровольно подписывая себе приговор. Мертвым взглядом наблюдает, как тот вешает пальто, разувается и по-хозяйски проходит на кухню. Ему действительно идёт находиться в этой квартире. Только вот через пару часов он уйдёт, может быть, даже улыбнётся на прощание, а Чонгуку придётся собирать себя по крупицам, потому что знает: Тэхён никогда не признается, что это был не просто жест доброй воли. Не признается, что, наверняка, волновался, и что его к Чонгуку тоже тянет.

И пока Чонгук думает обо всём этом, не замечает, как вода, которую он наливал в кастрюлю, чтобы сварить рамен, переливается за края. Ему, по большому счету, всё равно.

— Боже, ты всё делаешь не так, — ворчит Тэхён, отодвигая его в сторону. — Как ты вообще выживаешь один.

— Чудом, — Чонгук глухо шепчет, стараясь взять себя в руки и унять саднящую в груди боль. Он не может объяснить сам себе, от чего происходящее настолько глубоко его ранит.

— Да уж, не иначе, — отвечает парень, пока возится у плиты.

— Тэхён...— зовёт Чонгук с нотой отчаяния в голосе.

— Знаешь, я принёс ещё лекарств, завтра будешь как новенький.

Вряд ли.

— Тэхён, — только повторяет он.

— И не думай завтра идти в универ, иначе мне, правда, придётся везти тебя обратно домой, — Тэхён, кажется его просто не слышит, преспокойно лепечет, будто сам с собой. Это странно, обычно он себя так не ведёт.

— Тэхён, — в этот раз Чонгук зовёт громче, и он кидает на него короткий взгляд через плечо, сразу же возвращая внимание готовке.

— Что? Я слышу тебя.

— Что будет, если я тебя поцелую?

Тэхён, мешавший палочками лапшу в кипящей воде, замирает на месте. Чонгук видит, как тот напрягся всем телом, и горько усмехается. Так он и думал.

В горле саднит, но не из-за воспаления, а подступивших слез. Что с ним не так? Что с ним, черт возьми, не так?!

Шум бурлящей воды кажется непозволительно громким и неуместным. Его хочется перекричать, но этот крик Чонгук глотает вместе с горькой обидой. Внезапно становится очень холодно, и он сомневается, что это температура.

Тэхён хранит молчание ровно сто сорок гулких ударов болезненно ноющего сердца.

— Чонгук...— произносит он наконец, не оборачиваясь, как будто обращается к этой треклятой посудине. Даже какая-то кухонная утварь приятнее, чем он?! Насколько он плох, если не достоин даже того, чтобы с ним говорили, глядя в глаза? Разве это так много?

Горечь во рту становится просто невыносимой. Он буквально ненавидит то, как Тэхён произносит его имя, ему заранее ненавистны любые слова, что последуют за ним, ему ненавистно поведение Тэхёна.

— Ты мне нравишься. Возможно, я даже влюблён в тебя, — признание, которое Чонгук буквально выталкивает из себя, звучит бесцветно, как если бы он зачитывал похоронную речь самому себе.

— Что ты сказал?

— Ты слышал.

Тэхён поворачивается к нему, и в его влажных глазах Чонгук видит уже знакомый животный страх.

— Я не слышал, и больше никогда этого не говори, — его голос дрожит.

— Ты. Мне. Нравишься, — чеканит каждое слово, зло смотря на Тэхёна, панические хватающегося за поверхность позади него в поисках опоры.

Что с ним не так, если его чувства для другого человека столь невыносимы?

— Ты ошибаешься, — Тэхён заикается. На негнущихся ногах он уходит в прихожую, где просто срывает с вешалки свое пальто, не утруждая себя тем, чтобы надеть его, и хлопает входной дверью.

Истерический больной смех разносится по квартире, когда Чонгук остаётся совсем один. Смех этот, надрывный и невеселый, быстро переходит в глухие рыдания.

Он ненавидит себя.

Запах гари ползёт к сидящему на полу содрогающемуся в рыданиях телу. Лапшу придётся выбросить.

Чонгук закрывается от мира в собственной квартире. Обрастает непробиваемым коконом и тонет в деструктивной рефлексии, даже не стараясь помочь себе всплыть на поверхность. Он не отвечает на звонки и сообщения, уже неделю не ходит в университет, хотя простуда действительно отступила. Ему должно быть легче, но он чувствует себя так, будто его переехал грузовой поезд. Он почти не ест и только и делает, что спит или смотрит в потолок, съедаемый навязчивыми мыслями, которые он перебивает работающим круглые сутки телевизором. Спит перед ним же на диване. И глубже погружается в пучину ненависти к себе. Это всегда в нём сидело, не так ли?

Друзья приезжали к нему, но дальше порога он никого из них не пустил. Никого не хотелось ни видеть, ни слышать. Хотелось просто не быть.

Он покидал дом только ради занятий в танцевальной студии. И даже в ту он приходил лишь заполночь, чтобы ненароком не наткнуться на кого-то из друзей или знакомых. Там он изматывал себя до потери сознания, что было не так сложно, учитывая тот факт, что он почти ничего не ел.

Всё казалось пустым. Он казался сам себе никчемным. Он злился и думал. Думал и злился. И на это уходили все его силы: моральные и физические.

Это глупо. Так реагировать на то, что тебя отвергли — нелепо и неразумно. Но что он может поделать с тем, что чувствует? Сделать вид, что ничего не было? Посмеяться и забыть? Можно...было бы, не рань его это настолько сильно. Тэхён единственный, кто ему так и не написал, не позвонил, не приехал. Он словно просто о нём забыл. Конечно. Так и делают с теми, кто не нужен. Но разве они уже не выяснили, что Тэхёну не всё равно? Тем хуже. Ничего не понятно, есть только тупая боль в груди и бесконечная ненависть к себе.

Он, правда, злился. Злился, потому что думал, что этот этап они уже прошли. Тэхён обещал, что перестанет сбегать, и что в итоге? Снова слился, как последний трус? И от чего бегать? Будь он ему безразличен, Тэхён бы встретил его признание спокойно, без эмоций, без страха, рассудительным «Нет, извини, это не взаимно», но не было сказано ни слова о том, что чувствует он сам.

Запутавшийся, Чонгук встречает и провожает каждый новый день тотальным безразличием.

Поэтому, когда на лестничной площадке у собственной двери он видит сидящую прямо на полу фигуру, то никак не реагирует. Его больше ничего не удивляет — он устал. Эмоции выцвели за отсутствием сил.

— Зачем пришёл?

Время три часа ночи. Как и почему он здесь оказался было бы сюрпризом, если бы, возвращаясь домой, Чонгук не угадал среди припаркованных вдоль дороги автомобилей серебристый Хёндай. Почему он его там выискивал, уже другой вопрос, совсем теперь неважный.

— Поговорить, — Тэхён поднимается на ноги, отряхиваясь, и ловит каждое движение Чонгука внимательным, озабоченным взглядом.

— Набрался смелости? — он проворачивает ключ, но не торопится открывать дверь. Ждёт.

— Да, — тот даже не спорит.

— Я сыт по горло разговорами, которые между нами так и не состоялись, — вид у Чонгука скучающий: за этой безликой маской он прячет уязвленное нутро, раскуроченное и молящее о пощаде.

— Ты не приходишь на занятия, — зачем-то констатирует очевидный факт. Какое это сейчас вообще имеет значение?

— А ты решил мне в няньки наняться или просто лекцию прочитать? — всё так же безэмоционально интересуется Чонгук.

— Не ерничай, пожалуйста. Я волнуюсь за тебя.

— Да? А мне казалось ты всеми силами стараешься выдавить из себя безразличие ко мне. Видимо, не очень получается?

На задворках сознания Чонгук понимает, что тоже ведёт себя неправильно, но обида в нём сильнее.

Он распахивает дверь, без слов приглашая незваного гостя пройти за ним внутрь и выяснять их недоотношения в более подходящей для этого обстановке. Включает в коридоре подсветку: основной свет привычно не зажигает — раздражает глаза и в целом просто бесит, как и всё вокруг в последнее время.

— Всё не так, Чонгук, — Тэхён осторожничает. Опять. Как же бесит. Бесит его извиняющийся тон, бесит то, как неуверенно он прикрывает за собой дверь, бесят его попытки заглянуть в глаза, и в страдальческой гримасе заломанные брови тоже бесят.

— А как? Как, Тэхён?! — Чонгук давится вдохом и резко вскидывает голову. — Мне надоели твои качели, я пиздец как устал. Устал ничего не понимать, устал думать, в какой момент ты опять меня оттолкнешь, устал пытаться тебя понять, когда ты делаешь всё, чтобы у меня это никогда не получилось. Я человек, у меня есть чувства! А ещё у меня есть чувства к тебе, и ты это прекрасно знаешь! Как знаешь, что я тебе тоже небезразличен. И даже не пытайся мне доказывать обратное сейчас! — тычет пальцем ему в грудь. — Иначе ты бы не бегал от меня. Точнее от себя. Ты ведь сам себя мучаешь, пытаясь это отрицать. Истязаешь себя и меня заодно. Это из-за того, что мы оба парни? Ответь мне, наконец! Скажи хоть что-то.

— Ты идиот. Это последнее, что меня волнует.

Нет, это уже слишком. Он неправ и не имеет никакого морального права упрекать Чонгука в том, что он делает неверные выводы. Разве можно слепить что-то дельное из жалких обрывков зашифрованных фраз?

— Ты ничего мне не рассказываешь, не стараешься сделать хоть что-то, чтобы я понял, а я идиот?! Я говорил тебе, не скажешь ты, я додумаю сам. Человеческий мозг стремится всё объяснять. Так это работает.

— Может, тебе в психологи пойти? — едва слышно, будто из последних сил, произносит Тэхён.

— А, может, тебе пойти нахуй?

Тэхён вскидывает на него усталый, ничего не выражающий взгляд, и пару секунд смотрит, будто стараясь проанализировать и понять, серьёзно ли говорит Чонгук. Он весь окончательно поникает. Опускает голову и разворачивается, чтобы уйти. И Чонгуку хватает мгновения, чтобы возненавидеть себя за свою резкость, отреагировать и захлопнуть дверь, загораживая путь к отступлению своей спиной.

— Тэхён, я...

— Не стоит. Ты прав, я пойду, — он на него даже не смотрит.

— Ты не можешь вот так уйти, — Чонгук протестующе мотает головой.

— У меня нет сил ругаться. Просто дай мне уйти.

— Нет.

— Чонгук, — с такой теплотой и безнадежной нежностью он обращается к нему впервые. Тянется к чужой руке, но замирает, так и не коснувшись чонгукова предплечья.

Чон не отвечает, переводит взгляд с одного глаза на другой. Они находятся слишком близко.

— Прости меня.

Это звучит как капитуляция. Как признание полнейшего поражения. Тэхён поднимает белый флаг и буквально говорит «делай со мной, что хочешь».

— Ничего не получается.

— О чём ты?

— О нас с тобой. Я надеялся, что всё будет иначе, я пытался...всё исправить. Но ничего не работает. Я...

Чонгук молча ждёт продолжение, которое повисло оборванной фразой в воздухе. Тэхёну требуется время, чтобы подобрать нужные слова.

— Я не могу сделать выбор.

— Какой?

— Между тем, что правильно, и тем, что чувствую.

— А что ты чувствуешь? Разве не ты всеми силами пытаешься показать, как ровно ко мне дышишь? Или это не ты бросаешь меня один на один с собственными чувствами просто потому, что испугался?

— Ты не понимаешь...

— Ты прав, я не понимаю. Так объясни. Или хотя бы скажи уже, что ты чувствуешь то же.

— Я должен избегать тебя, — Тэхён шепчет на выдохе. Его пушистые ресницы подрагивают, когда, собираясь с силами, чтобы произнести то, что не должен, он закрывает глаза. — Но я не могу.

— Почему? — «почему должен» или «почему не можешь» не уточняет, наверное, имеет в виду всё сразу. Когда дело касается Тэхёна, у него в голове миллионы не имеющих ответа «почему».

— Потому что ничем хорошим это не кончится.

— Откуда ты знаешь?! — голос его дрожит, когда обида снова хватает за горло. Он не сделал Тэхёну ничего плохого и, на своей памяти, даже не дал ни одного повода думать о том, что намерен ранить его. Так почему он делает из него какого-то монстра? Должна же быть хоть одна несчастная причина. Хотя бы одна единственная. Узнай он её, постарался бы исправить, развеять сомнения, он готов уже на всё, лишь бы Тэхён ему доверился хоть немного.

— Просто знаю. Считай, что мы прокляты, — горько усмехается Тэхён.

— Я не верю в проклятья.

— А во что ты веришь?

— В то, что меня к тебе слишком сильно тянет, чтобы отступиться, — Чонгук подходит ещё ближе (ближе уже некуда), ведёт носом по его щеке и чувствует, как Тэхён задерживает дыхание — боится.

Ему до безумия хочется скользнуть губами по его, сжатым в тонкую нить. Хочется поцеловать, прижимая к себе и путаясь пальцами в волосах. Хочется показать, что бояться бессмысленно. Заставить доверять. Хочется услышать заветное «ты мне тоже». Но он понимает, что это так не работает.

Поэтому роняет голову на чужое плечо и сгребает Тэхёна в охапку. Обнимает крепко, так, чтобы без слов было понятно, что «нет, не обидит» и «нет, не отпустит», и шепчет куда-то в сгиб шеи:

— Я боюсь, что однажды проснусь, а тебя нет. И никогда не было. Что я просто тебя придумал.

Он снова возвращается мыслями к недавнему разговору и сильнее прижимает Тэхёна к себе. Как он мог навредить кому-то, кто был для него так значим? Неужели он на это способен?

Нет, не способен. Кому ли как не Тэхёну знать об этом лучше всех. И, позволяя себе растворяться в чужих объятьях, он думает о том же: «Нет, ты не убивал дорогого тебе человека», и жалеет, что не может произнести это слух:

«Его убил я»