Часть 19 (1/2)
Неделя тянулась, словно вязкая тень, оставляя за собой след из бесцветных, однообразных дней.
Сегодня была пятница — день, который прежде Юэн встречал с лёгким нетерпением. В памяти ещё жили тёплые картины: вечерняя встреча с друзьями, приглушённый свет бара, непринуждённые шутки, разговоры — то ни о чём, то обо всём сразу, — и то самое драгоценное ощущение причастности к чему‑то большему, чем он сам.
Теперь же он бездвижно лежал на диване, устремив взгляд в потолок, где трещина причудливо извивалась, напоминая карту забытых земель. Он чувствовал себя человеком, случайно выпавшим из времени, затерянным в чужом, равнодушном мире.
В квартире царила особенная тишина — не умиротворение, а глухой вакуум, наполненный призраками невысказанных слов и оборванных связей. Воздух был пропитан смесью запахов: остывшего кофе и сигаретного дыма. Эти ароматы словно превратились в его личные метки существования, молчаливые свидетели одиноких дней. На журнальном столике выстроились в безмолвный ряд пустые чашки. Пепельница давно переполнилась серыми окурками, утратив всякий намёк на порядок. А за закрытой дверью кухни стыла нетронутая еда — немое доказательство того, что аппетит покинул его вместе с желанием жить.
Только собаки вынуждали его покидать это убежище. Каждый день — вне зависимости от погоды — он натягивал протёртую на локтях куртку, цеплял поводки и отправлялся в парк. Движения были механическими: шаг за шагом, взгляд, прикованный к асфальту. Лужи под ногами отражали небо, но он не видел в них ни облаков, ни проблеска солнца. Листья, шуршащие под ногами, казались частью чужого мира — он не ощущал их хруст, не замечал их цвета. Даже тени от деревьев скользили мимо, не задевая сознания.
В груди царила пустота — не боль, не грусть, а именно отсутствие чего‑либо.
Собаки резвились среди листвы — обнюхивали каждый куст, радостно лаяли, наполняя пространство живой энергией. А он шёл, словно тень среди живых, не замечая ни прохожих, ни робких красок весны, ни зелёных листьев, прилипших к мокрому асфальту.
Юэн возвращался домой — не потому, что туда тянуло, а потому, что больше некуда было идти. Он двигался по давно выверенному маршруту: открыть дверь, сбросить обувь, повесить куртку на один и тот же крючок, пройти на кухню. Действия совершались автоматически — как программа, запущенная когда‑то и теперь работающая на остатках энергии. Он наливал воду в чайник, ставил его на плиту, доставал чашку, насыпал кофе. Но не замечал ни тепла рук, ни аромата, ни вкуса — всё проходило мимо, не оставляя следа в сознании. Еда становилась просто топливом, сон — вынужденной паузой, а пробуждение — очередным циклом безрадостного существования.
Рядом с ним лежал телефон. Время от времени экран вспыхивал уведомлениями — будто далёкие, почти призрачные сигналы из той реальности, к которой он больше не имел отношения. Юэн наблюдал за ними отстранённо, не спеша открывать. Он отчётливо понимал: там — жизнь. Та самая, частью которой он перестал быть.
Первым пришло сообщение от Дейва:
«Юэн, ты где? Мы в „The Marlborough“ к восьми. Хоть на час загляни, а? Без тебя не то».
Следом — от Лео, давнего приятеля из Лондона:
«Я в твоём городе до воскресенья. Давай хоть кофе выпьем. Ты как — живой? Или опять в своей берлоге?»
А затем — от Стива:
«Сделал это. Она сказала „да“. Свадьбу планируем на конец мая. Хочу, чтобы ты был рядом. Ответь, когда сможешь».
Юэн перевернулся на бок и прижал телефон к груди. В горле встал тугой ком. Стив. Свадьба. Радость. Будущее. Всё то, чего у него сейчас не было.
Он отчётливо сознавал: нужно ответить. Написать что‑то тёплое, искренне поздравить, пообещать быть на свадьбе. Но пальцы словно онемели. Внутри оставалось лишь одно пронзительное ощущение: все вокруг живут. Все наслаждаются. А я… застрял.
Родители не оставляли попыток достучаться. Мама заботливо оставляла на кухне тёплые тарелки с супом и короткие записки: «Поешь, пожалуйста». Отец порой задерживался в дверях, открывал рот, будто собираясь что‑то сказать, но всякий раз молча уходил. Они думали, что дело в карьере: пошла весть, будто роль в новом проекте досталась другому. Юэн не стал их разубеждать. Пусть думают, что хотят.
Мысли об Эллиоте не отпускали, терзали изнутри, словно незаживающая рана. Юэн снова и снова слышал его голос — это спокойное, почти будничное «Хорошего вечера, Юэн», — а следом то самое молчание, в котором таилось больше, чем можно было выразить словами.
Особенно больно было осознавать: Юэн никогда не заводил аккаунтов в соцсетях. Не было ни единого способа просто зайти и посмотреть — что Эллиот делает, о чём думает, какие моменты своей жизни фиксирует. При этом он точно знал: у Эллиота есть страницы в Instagram и Snapchat. В часы, когда тоска накатывала особенно сильно, воображение Юэна оживляло Эллиота в самых обыденных, но оттого ещё более пронзительных сценах. Вот он ловит в объектив капли дождя, стекающие по оконному стеклу. Вот устроился в уютной кофейне с книгой, погружённый в чтение. Вот склонился над конспектами, машинально прикусывая губу в момент сосредоточенности.
В какой‑то момент пальцы сами потянулись к телефону. Он открыл мессенджер, нашёл диалог с Томом — хотел написать: «Можешь прислать скриншоты со страниц Эллиота? Может, он что‑то выкладывал?» — но замер. Экран замерцал в полумраке, отражая его растерянное лицо.
Что я вообще собираюсь там увидеть? — пронеслось в голове. Он закрыл приложение, так и не отправив сообщение.
Это же глупо. Я не в детском саду.
И вдруг — вибрация.
Сообщение от Грега:
«Я в Дерби. В „The Oak & Thistle“. Давай встретимся. Пожалуйста».
Юэн уставился на экран.
Грег. Здесь. В его городе. Ждёт.
Зачем? — подумал он. Зачем ему это?
Но в этом вопросе, как ни странно, промелькнула искра. Не надежда — нет. Скорее любопытство. Возможность вырваться из четырёх стен, из вязкого молчания, из бесконечной петли мыслей об Эллиоте.
Он провёл рукой по лицу. Щетина колюче царапнула пальцы.