Часть 12. (2/2)
Хорошо, я понял, завтра в шесть вечера. Это все? Мне правда бежать надо.
Добрый вечер, Амбулат Авеню, строение три. Спасибо.
О. Стойте. Притормозите здесь, пожалуйста. Я мигом.
Здравствуйте, девушка. Помолвочные кольца где у вас лежат? А. Вижу. Вот это. Нет, не заворачивайте, я спешу. Понял. Сейчас выпишу чек. Спасибо. Хорошего вечера.
Все, спасибо, можем ехать дальше.
Привет, дорогая. Я так голоден, может, в ресторан?
Да. И я тебя.
Жанна.
Бежать. От Виктора хотелось в ту секунду бежать. Глаза закрыть, уши заткнуть и притворяться, что его нет. Что он до сих пор где-то там, на лазурных просторах далеких островов Ионии, что он исчез, а значит, болеть больше у Талиса нечему. Кипеть нечему. Чернеть нечему. Но там, в измученной и замурованной душе, за обозримым горизонтом столько всего кипело. Клокотало. Взрывалось. Всей невыпущенной злобой, всеми сгнившими обидами, невыплаканным, невысказанным, нетронутым. А Виктор… Виктор сделал вид, будто виделись они вчера. Будто не было пятилетней пропасти. Двухгодичной разлуки. Будто не было ни-че-го.
Он ведь просто пришел и напомнил. Просто пришел, сам, своими двоими, постукивая тростью — тростью! Совсем как в день их первой встречи, — и со лба с замурованными мыслями просто содрал печать.
Ведь Джейсу ясно дали понять еще пять лет назад — все кончено. И он в это поверил. Искренне, как и всегда. Виктор был жив и здоров, а значит, видимых причин оставаться рядом с ним больше не было. Джейс и так уже обжигался слишком большое количество раз, что даже его кузнечные руки не выдержали. Полопались.
Обжегся пятками, не зная, что его пытались схватить, чтобы удержать. Согреть. Вернуть. А он… Отзеркалил. Неосознанно. Трусливо. Замучено.
…А Джейс тоже умеет делать вид, будто ничего не случилось.
Вот, смотрите, он даже это сейчас покажет.
Ответный фокус с исчезновением.
Какой же он, блядь, идиот. Столько дров наломал, что пожар теперь полыхает столпом.
Исправить бы. Назад во времени отмотать и хорошенько бы вдарить себе по роже. По роже — бодряще. Чтоб мозги на место встали бы.
Любил ли он ее? По-настоящему. Может, и да. А может, это и было самообманом. Джейс ведь на них так падок.
Так мерзко в душе. От несправедливости. От самого себя, утянувшем ни в чем не повинную Мэл в болото из собственных демонов. Прощения ему нет и не будет. Но он его и не ждет. Он его и не хочет.
Но сказать должен. Рассказать должен. Так будет действительно правильно.
А Мэл ведь искренне хотела стать частью его жизни. Она построила удивительно уважительные отношения с его мамой, говоря о ней исключительно с почтением. Она пыталась общаться с Кейтлин, расстраиваясь, что та не очень охотно шла на контакт, и…
Жанна, она хотела дружить с Виктором. Потому что Джейс назвал его своим лучшим другом. Потому что Джейс говорил, что Виктор был очень дорог ему.
И она пыталась стать идеальным элементом его быта. Пыталась.
Но не стала.
Мэл не дома. Об этом сообщает Наина. Джейс воровато проходит в хорошо знакомый, но уже кажущийся чужим дом. Просторный и светлый. Здесь слишком пусто. Здесь ему больше не уютно. Белые стены, ажур и перламутр. Давно они такие тусклые?
Вещи собрать? Прямо сейчас? Нет… Лишнее. Паспорт. И ничего лишнего. Рвать — так резко. Как у дантиста.
И выскочить. И помчаться в Историческое Здание. Она должна быть там. Должна быть.
9:35.
Девятый этаж. В кишке коридора суета; у Джейса кишки же, кажется, окаменели. Конечно — Закрытие недели Прогресса. А в кабинет к ней очередь. Живая, ждущая. Нетерпеливая и срочная.
Ну ничего — подождут.
На него головы поворачиваются. Кивают, здороваются, смотрят искоса, любопытствуя и хлопая глазами. Одинаковые. Вежливо-улыбчивые, едва-слышно шепчущие.
Джейс открывает дверь. Там еще семеро. Мэл у стола — чуть склоненная, напряженная, Элора записывает. На столе — бумажки, много бумажек. Ей что-то суетно объясняли, заламывая руки. Она щурится, думает. Втянута в рабочий поток так, что не вытащить.
— Выйдите все.
Комнату разжимает, будто в едином вдохе. Центр внимания смещен. Мэл поднимает на него глаза: о, это нервно. Это волнительно.
Безымянные сотрудники с одинаковыми лицами ищут реакции Мэл. Она, не отводя от Джейса взгляд, кивает. Массу выносит за дверь. Джейс недвижим. Его обходят. Волнами об вросшую скалу.
— Элора, и ты, — произносит Джейс сдержанно.
Та удивленно осекается, приподняв дугообразные брови. Кидает взгляд на подругу. Мэл распрямляется. Плечи выправляет. Кивает едва.
Джейс за ней закрывает. Дает себе пару секунд не смотреть на нее, с духом собраться. Мэл от стола отстраняется. Застывает настороженной скульптурой с живыми глазами. В них и неверие, и подозрение. О, она что-то чувствует.
— Как это понимать? — пока еще ровно. Пока только буря еще в зародыше.
Вдохнуть и выдохнуть. Дернуть. Как зуб.
— Я хочу поговорить.
— Я тоже.
Бровь Джейса дергает вверх непроизвольно. Мэл замирает хищником перед прыжком.
— … Где ты был? — ее голос блеклый и монотонный, скрывающий закипающую злость. — Я думала, ты будешь здесь. Но на проходной на меня посмотрели как на идиотку, когда я спросила о тебе. А я очень не люблю, когда на меня смотрят как на идиотку.
В этом тоне уже нет ни мягкости, ни обеспокоенности. Там раздражение. Там гнев. Праведный и заслуженный.
— Я был с Виктором. У него дома. — Выдыхает. Скрепя сердце прыгает вперед башкой в неизвестность. — Мэл. Я больше не могу врать тебе. Я больше не могу врать себе. Прости меня.
Она чувствует, куда ведет эта исповедь. Видит слишком прозорливо. И ей не нравится. Вздрагивает, так человечно-боязно. С таким искренним неверием. Уязвленностью. Взгляд ониксовый падает секундой Джейсу за плечо. Там картина висит с величественными ноксианскими фрегатами. Да, твоя мама была права.
Возвращает взгляд обратно.
— За что?
За что тебе это все? Или ты хочешь, чтобы я вслух сказал, за что извиняюсь?
Прости за то, что я сделал с тобой? Ты ни в чем не виновата? Я всегда любил только одного человека?
Джейс делает к ней шаг. Потом еще один. Руки за спину. Тупит взгляд. Мэл — как струна, оттянутая, — едва двигается к нему навстречу, все смотрит и смотрит, сокращая расстояние. Вытянутая рука — ни дальше, ни ближе.
— Все это время, всю эту неделю, я был с Виктором. Потому что хотел этого. Действительно хотел, несмотря на наши отношения. Наша помолвка была ошибкой. Твоей вины здесь нет. Ты — замечательная женщина. Но я тебя не люблю. И понял это слишком поздно.
Бам-м-м!
Воздух детонирует вместе с ее вздохом. Она на пределе, но все еще, с королевской гордостью, стоически держит плечи. Костенеет панцирь на ее теле. Джейсу кажется, что комната на мгновение пошатнулась, но нет. Мир не поменялся. Секунды все так же продолжают бесстрастно идти.
— Я очень виноват перед тобой, — ровный и смиренный тон, Джейс смотрит на ее ноги, сил поднять глаза не хватает. — И я не хочу продолжать тебя обманывать. Ты этого не заслуживаешь. Ты не заслуживаешь меня как своего мужа. Как кого бы то ни было. Прости. Мне правда жаль, что так вышло.
Слова кажутся недостойными. Их, простых, тут явно недостаточно.
— Мне тоже, — обрывает она, едва шевеля губами. — Тоже жаль.
Она снимает кольцо с пальца.
Дышит ровно и молчит. Не кричит. Не плачет. Не мечется.
Отстраненная и сдержанная. Джейс узнает это лицо перед собой. Она делала такое выражение всегда, когда приходилось вести очень сложные дипломатические переговоры. С теми, кого она выносить не могла.
Прекрасная маска, не прикопаешься.
— Что ж. Ты был прав, — она кладет кольцо на стол поверх бумаг. Подальше от себя. — Браки по расчету явно не для нас.
Джейс смотрит на нее будто впервые. Практически не узнает, будто бы она вновь стала холодной и отстраненной судьей, а он — юнцом, натворившим страшной беды. Он ждет приговор и думает, неужели Кейтлин была права? Неужели он для нее — лишь не сыгравшая и не оправдавшая надежд инвести-?..
Шлепок по щеке обжигает его щеку и ее ладонь.
А, нет, она действительно что-то к нему испытывает. Испытывала.
— Как будто бы это просилось, не находишь? — голос подрагивает от частого дыхания.
Она медленно мечет взгляд между собственной раскрытой ладонью с мелко подрагивающими пальцами и его лицом, на котором медленно проступает краснота.
— Заслужил.
— Заслужил, — она кивает, соглашаясь, и это последний миг, когда он видит ее лицо.
Отворачивается к окну. Плечи, спина, шаги на прямых ногах — нет изящества и покатых движений, только скованность пластика.
— Уходи, Джейс.
А это благословение.
— Уйду. Улечу, — (Убегу). — Ты больше меня не увидишь. Я оставляю пост и покидаю город. Навсегда.
— Спасибо и на этом, — говорит она пейзажу за широким окном. Спасибо за капитуляцию и окончание так и не начавшейся грязной войны.
Стекла отражают ее едва заметный контур лица. Она пожелала его спрятать. Джейс относится с уважением к ее желанию и разглядеть не пытается.
Он разворачивается, понимая, что говорить больше она не пожелает. Подходит к двери, протягивает ладонь к ручке, но вдруг:
— Скажи мне, ты правда любишь его? Несмотря на то, что он сделал?
Вопрос созрел вовремя. Она собрала в повисшей паузе все обрывочные рассказы и воспоминания, которыми неохотно делился с ней Джейс. Которые слышала от его матери. От Хеймердингера. От доктора Теодора Кагана. От Кейтлин Кирамман. От всех людей, знающих их, но не пожелавших рассказать очевидное, что они любили друг друга, больше чем «лучшие друзья». Больше, чем просто «партнеры». И наверняка у Мэл проносятся на сверхзвуковых скоростях все воспоминания этой Недели Пиздеца, складываются в монструозную и ужасающую фреску, обнажающую и выставляющую ее в самом глупом и уязвленном свете. О, и принимает она это так, как прикосновение к телу, на котором отсутствует кожа.
Мэл очень не любит, когда из нее делают идиотку. Мэл раздавлена осознанием и воткнута в эту нелюбовь лицом.
— Да, — Джейс слышит, как она шумно вздыхает.
Да, я его люблю. Даже после всего, что он сделал. А тебя — нет, несмотря на то, что сделала ты.
Вслух он этого не говорит.
Джейс открывает дверь. За ней — вздрогнувшие и не успевшие отбежать сплетники. Он встречает их грудью, спиной прикрывая Мэл в момент большой слабости. Он готов поклясться, что слышит прежде, чем дверь за ним закрылась, всхлип.
— Элора, — он отыскивает среди присутствующих (наглых, таращащихся, алчущих) один единственный взгляд, полный искреннего презрения. — Зайди к ней, пожалуйста. Ты сейчас нужна.
Что-то за дверью разбилось.
Он слышит треск, похожий на рвущееся полотно.
Элора, хоть и кипя от злости, кивает и стремительно идет на помощь. По пути бросает: «Прием закрыт!» этим коршунам в кружевах. Джейс, чувствуя облегченное поражение, двигается дальше.
В кабинет зайти. Там есть документы, которые ему нужны. И деньги, припрятанные в его сейфе. Да, они понадобятся, чтобы начать жить с чистого листа. Пока он копошится, его дверь открывается. Без стука.
Виктория.
— Советник Талис? — она звучит переполошено, в явном испуге.
— Что я Вам говорил о стуке в дверь? — буднично вздыхает он, не отрывая взгляд от содержимого сейфа. Да, тут определенно хватит на первое время.
На домик у моря, например.
— Да… Да, простите, но… Что происходит?
— Но Вы же и так уже в курсе. Не поверю, что Вы не знаете подробностей. Которые даже красочнее и грязнее, чем реальность.
— Я хотела узнать правду, всего лишь, — она не знает, как к нему подступиться, и стоит в дверях, как неприкаянная. — Так… это правда?
— Правда, — спокойно отвечает Джейс. Говорить правду, оказывается, так легко. — Я покидаю Пилтовер. Давно пора.
Время 9:57. Пора торопиться.
— Но… Советник!
— Уже. Нет. Передайте это профессору Хеймердингеру. И скажите, что я правда ему за все благодарен, но пора двигаться дальше. Так, как я бы хотел.
— А как же? Стойте. А как...? — ее явно клинит, поведенческий шаблон идет по кривой, она лупит большими-большими голубыми глазами и смотрит на него как на что-то необъяснимое.
— Я умываю руки, — просто пожимает плечами Джейс. Ах, как хорошо от этого на душе.
— Куда? Зачем?
— В Шуриму. Изучать Хекстек. И жить. И любить. Спасибо, что спросили.
Джейс вздыхает, застегивая небольшой дипломат. В него поместились и деньги, и документы.
— Спасибо и вам, Виктория, Вы — прекрасная ассистентка. Надеюсь, следующий Советник Вас не разочарует. Хорошего дня.
Чем больше он это произносит вслух — тем сильнее верит в реальность происходящего. И от этого за спиной, кажется, начинают хлопать крылья. Отнюдь не ангельские, но способные к полету.
— И… Вам, — она протягивает свою хрупкую ладонь для вежливого рукопожатия. Джейс грубияном не был — ответил тем же. — Удачи.
Она его не понимает. Да и не поймет. Да и Джейсу уже все равно.
А на кого точно Джейсу не все равно он, кретин, вспоминает только посреди вестибюля. Черт!
Мама. Надо бы ей сказать, а то с ума сойдет от волнения. И Кэт — но ей хоть можно письмо написать, а вот с мамой так поступать было бы действительно подло.
Он успеет. Успеет, надо только поторопиться.
— Бульвар Витас-Индем, дом два, пожалуйста, — Джейс забирается в экипаж, суя извозчику большю горсть серебра, — и поскорее, я опаздываю.
И извозчик гонит так, будто серебро его знатно пришпорило. Джейс заодно озирается на мчащийся за окном город — он свободен. И, вроде бы, никаких пробок. Тревогу чуть отпускает.
10:23. Джейс на пороге дома его матери. Звонит. Звонит. Сильно звонит.
Мать всполошенная, явно испуганная и резко подорванная, смотрит на него во все глаза и уже порывается схватиться за сердце. Конечно, явился без предупреждения. Сам. Не запланировано. Тут любая мать перепугается:
— Боги, сынок! Что случилось? — она пропускает его вглубь дома, и Джейс решается войти. Да, такие новости в дверях не говорят.
— Кое-что. Ты только не волнуйся.
Ох, и зря он это сказал. Она уже бледная и явно набирает воздуха в грудь, чтобы разразиться… чем-то.
— Мам… Спокойней. Чайку?
— Джейс, не пугай меня.
— А ты не пугайся! — упирается рогом, совсем как мальчишка. — Пойдем на кухню. Сейчас заварю тебе твой травяной коктейль.
Мать тенью следует за ним на кухню. Стоит, обхватив себя руками, спиной подпирая стену. Джейс копошится в ящиках, пока не находит мешочек, пахнущий душицей, валерианой и ромашкой. От глубокого вдоха тянет детством. Свист чайника. Заваривает.
— Мамуль, я принял решение, которое, возможно, тебе не понравится, — Джейс щедро сыпет сахар в кружку и скрежещет керамикой по дереву, подвигая ее к ней. — Но прошу меня понять. Я порвал с Мэл. И улетаю в Шуриму. Надеюсь, навсегда.
Она промаргивается. Тянет тихо-тихо, отчего сердце у Джейса сжимается.
— Один?..
— Нет, — взгляд глаза в глаза, — с Виктором. Мы… снова вместе.
Мама медленно садится на стул. Смотрит на него сначала со вспышкой облегчения, но потом… Ох. Ох, блядь. Этот взгляд. Джейс его боялся. Он читает в нем страшное: «Как же ты на него похож».
Да.
Да, мамы всегда правы. Мудрость лет?
Яблоко от яблоньки все-таки не далеко ябнулось.
— Ты прости, что вот так, — он садится на соседний стул, протягивает к ней свои руки. Они кажутся такими большими на фоне ее: уже постаревших, надутых венами, морщинистых. — Зла не держи, пожалуйста.
— Да за что мне прощать тебя, милый мой? — тихонько отвечает Химена, сжимает его пальцы с лаской и теплом. Голос чувствуется грустным.
— За сумбур. И глупость, — от ее слов душа сжимается в маленький-маленький комочек, ему так хорошо и трепетно сейчас, будто бы ему снова восемь, а может, даже и меньше. — И что советы твои не слушал. И что делов натворил, стыдно было — просто ужас.
— Я знаю, родной, — она гладит его по голове. — Догадалась, что что-то не так. Спросить хотела еще в прошлый раз, но при Кейтлин не решилась. Вы… правда помирились?
— Да, мам. Помирились. И я хочу быть с ним. Это… важно для меня.
— Это хорошо, что помирились. Для меня важно, — она своими узловатыми пальцами его прищупывает за щеку. Улыбается грустно, но тепло, как умеют только мамы, — чтобы ты был счастлив. И любим.
Джейс порывается ее обнять, крепко-крепко, так сильно, до опасливого возгласа.
Джейс убеждается, что она спокойна, только когда допивает чай. Джейс ей все объясняет, про болезнь и истинные причины, про глубину раскаяния. Оправдывает Виктора в глазах матери окончательно. Та молча слушает. Убедил ли он ее, или нет — для Джейса останется загадкой, но его решение приняли.
— Я требую от тебя писем, раз в неделю — минимум! — звонко чеканит она уже на пороге дома.
— Конечно, буду писать! — он обнимает ее на прощание, целует в седую макушку.
— Ох, Джейси, сыночек! — завывает она жалобным голосом. — Сердце рвешь мое, материнское, негодник!
— Мам, — нежно одергивает ее Джейс и ворчит, — ну хватит тебе.
— Кушайте только хорошо, ладно? — она шмыгает носом, втыкаясь лбом ему в грудь, сжимает крепко-крепко, так, что руки узловатые начинают мелко дрожать. — И пиши мне!
Джейс кидает взгляд на старинные часы. 10:57. Успевает.
— Да буду я, буду… — Джейс мягко отстраняется, берет дипломат подмышку и открывает дверь.
Вызванный кэб его дожидается, нетерпеливо фыркая лошадьми.
— И одевайтесь теплее! — кричит она ему, припав к дверному проему, пока Джейс садится в экипаж. — Чтоб не заболели!
— Там снега нет! — кричит он ей из экипажа. Хлопает дверью. Машет рукой из открытого окна: — До свидания, мам!
— Ни пуха ни пера!
Она не захлопывает дверь до тех пор, пока экипаж не скрывается за поворотом.
***
9:47. 10:20. 11:34…
Виктор истыкивает перрон наконечником трости. Шуримский дирижабль с ярко-оранжевыми баллонетами готовится к отправлению. Один из первых, для «рабоче-крестьянского» класса с простыми смертными. Носятся грузчики с поклажей. Гости, помощники гостей, слуги помощников лениво волочатся по периметру. Через пару часов сюда навалится новая партия иностранцев. Курят, обмениваются впечатлениями о прошедшей командировке в блистальный город Прогресса. Хотят домой.
Виктор тоже хочет. Хочет в ощущение дома. Ждет его, все глаза проглядывая на пустующую дорогу. Бездвижную. Внушающую тревогу.
На Виктора посматривают искоса, немного опасливо, но любопытствуя. Слухи о том, что сама Госпожа Зарайя Салтан уговорила чудаковатого иноземца стать гостем в их стране — сочный повод к обсуждению.
Один ли полетит — об этом пока никто не знает.
11:38.
Да где же ты? Хороший мой.
Пробки? Мэл? Пробка из Мэл? Жанна. Просил же ее ни в чем не винить, но это трудно! В голове каша из волнения и тревоги.
11:43.
Виктор закуривает — его радушно угостили. Крепкие.
11:50.
Командир дирижабля дает отмашку, народ потихоньку стекает с перрона, набиваясь в дирижабль. Виктор мечется по перрону. Стреляет еще одну. У грузчика, наслаждающегося перекуром после проделанной работы.
Джейс, нет. Нет-нет.
Он ведь уже это чувствовал. Эту беспомощность, от которой рвется сердце, больно ударясь в груди.
11:55.
Дирижабль гудит, прогревается.
Пожалуйста, счастье мое. Успей.
— Иль Виктор-наз, Вы идете? — Из дверей дирижабля показывается мордоворотья голова. Один из караульных Госпожи Зарайи, что сегодня был не на смене.
— Да, иду, — Виктор дергано выстреливает с непослушных пальцев окурок.
На дорогу не смотрит. Не может смотреть на пустоту больше. Гул дирижабля слегка закладывает уши. Виктор делает первый шаг на трап. Его вещи уже сложены и упакованы в багажном отсеке. Он глушит дрожь в ногах и шагает уверенней.
11:56.
Мордоворот (надо бы хоть имя его запомнить, а то как-то невежливо) вдруг отрывает взгляд от поднимающегося по трапу гостя и тянет задумчиво:
— О. А это…?
Замер.
— Виктор! — окликают его где-то там, за спиной.
Оборачивается. Чувствует, как все поджатые органы резко падают вниз.
Джейс? Джейс… ДЖЕЙС!
— Лови! — Виктор кидает тростью в мордоворота. Тот весьма расторопно ловит снаряд и смотрит на него совсем дико. И озадаченно.
Но Виктор смотрит лишь на выпрыгивающего из экипажа Джейса.
И Виктор к нему бежит.
У Талиса лицо светится от этого. Таращится во все круглые глаза и улыбается, едва не смеется. Джейса, его ошарашенного, стремительного, любящего, успевшего Джейса, это ускоряет еще сильнее.
Миг. Два. Три.
И Виктор прыгает в широкие руки, бьет всем телом, не веря — не веря — не веря, что все это взаправду. Обнимает, хватает, цепляется за плечи, пряча мокрое от слез облегчения лицо в мощной шее с широко шевелящимися жилами. Джейс дышит сбивчиво. Широкая ладонь сжимает Виктора между лопаток. Вжимает крепче в себя. Успел.
Успел.
— Тебя и на три часа оставить нельзя, — вздыхает Джейс, и его пробирает на смех от облечения.
— Нельзя, — глухо отзывается Виктор.
— И как бы вы улетели без еще одного пассажира?
Мордоворот окликает еще раз, на шуримском наречье, но добавляет уже на общем:
— Дирижабль отправляется через две минуты! Поднимайтесь!
Они отстраняются друг от друга. Заглядывают в глаза. Счастливые.
— Идем? — Виктор смотрит на него исподлобья.
Джейс видит в глазах Виктора золото. Просторы песков и дюн Шуримы.
— Идем, — кивает Джейс, перехватывает его под локоть и уверенно шагает на трап. Хитро щурит глаза, все смотря на него искоса, и спрашивает, с совершенно издевательским занудством: — Опять курил?
— Талис, скотина, я нервничал, вообще-то! — взбрыкивается Виктор и куда резвее скрывается за дверями дирижабля.
Джейс, закатывая глаза, следует за ним. С его лица улыбка не сдирается.
Ровно в полдень дирижабль с ярко-оранжевыми баллонетами поднимается в небо, держа курс на далекую Шуриму. Страну, хранящую под толстыми дюнами тайну Аркейна. Где никогда не бывает снегов и зимы.