Часть 12. (1/2)

А в этой войне победителей не было — лишь поверженные самообманом.

***

Наши дни.

Джейс разлепляет опухшие веки с большой неохотой, чувствуя, что в комнате слишком много света.

Солнце. Солнце повсюду. За оконным стеклом — яркое; на кухонном гарнитуре, лежит на пригретой пушистой пыли; на дощатом полу, рябя озорливыми зайцами и нечеткими серыми тенями.

На кровати. В его руках.

Солнце здесь. Еще сонное. Тихо дышащее. Растрепанное. Теплое. Живое. Родное.

Вот оно.

Джейс улыбается. Ему робко улыбаются в ответ. Отогнав все пережитое, закрыв глаза на насущное, так хочется просто пару минут улыбаться.

— Доброе утро?..

«Р» звонкое, но не от злобы. Хриплое и тихое, осторожное.

Джейс сгребает его в охапку, зарывается руками в тело глубже, словно с поверхности в суть дотянуться пытаясь, жмет крепче, не в силах словами выразить эту поразительную легкость и радость, палящую из него так, будто он сам стал газовым гигантом.

Он слышит, как Виктор коротко хихикает от сдавленных ребер, и от этого хочется обниматься лишь сильнее. Джейс целует его, не в силах совладать с растрескивающей нутро радостью. Целует его, наплевав на утреннее несвежее дыхание. Целует, жмурясь, держась пальцами крепче.

За Виктора хочется держаться. Метафора для Талиса, реальность для Виктора: Джейс боится отпускать, потому что может попросту улететь.

Виктору все равно на несвежее дыхание. Гладит его по макушке, треплет волосы, играясь, балуясь с таким тихим трепетом, что невольно улыбается еще шире сквозь прикосновения теплых губ.

Отвечает на объятие таким же крепким и бережным, нуждающимся, ласковым прикосновением.

Вот сейчас хорошо.

Сейчас душа с хрустом вправленного сустава встает на место.

Как ей и положено быть. Как правильно.

Какое же это облегчение: после длительного шторма, полного злых дождей и холодных ветров, вот так оказаться пригретым Солнцем посреди благодатного штиля. Это спасение.

Они лежат так какое-то время, не желая распутываться. В квартире-студии движимы лишь пылинки. Они кружат по воздуху в ярком утреннем свете.

Думают о своем и общем. Хаотично в унисон. Подбор слов. Посматривают со слегка боязным ожиданием, впитывая и подмечая любой невербальный жест.

Виктор хочет что-то сказать. В глазах этих, полных монологов, клубится тайное и осмысленное. Джейс это видит. Джейс хочет ему помочь, сломать, наконец, проглоченный замок. Вытащить, пусть наживую, пусть разорвав прижившуюся плоть, замуровавшую гортань, но выпустить слова наружу. Освободить его. Их.

— Ну, чего ты, Солнце? Говори. Говори со мной.

Джейс взламывает замок тягучими и мягкими поцелуями. Гладит Виктора по лицу: мозоли царапают кожу. Вспухшую от слез. Остывшую. На ней следы, бледно-розовые, едва заметны. Спал ли он вообще?

— Прости меня, — выдыхает Виктор, боязно заметав взгляд между глаз Джейса, глотает подступающую горечь и звучит тихо, надломленно. — Прости. Я хотел, нет, должен тебе все рассказать, но… Я не могу.

В нем так много всего. Он не знает, за что ухватиться, и цепляется крепче Джейсу в руки. То ли помощи просит, то ли оттолкнуть пытается, боясь, что это пучина погубит обоих.

— Давай хотя бы просто попробуем.

Нельзя сдавать, касаясь животом финишной ленты. Нужен последний рывок.

— Не могу. Я не знаю как. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости.

Заевшую пластинку принято останавливать. Принято брать в руки, осматривать со всех сторон и вставлять в патефон заново. Джейс ловит Виктора, пытаясь приструнить дрожь в тонком, струнном, теле. Виктор в нем кутается, прячется, цепляется совсем беспомощно, стыдливо втыкая болезненно искривленное лицо в изгиб джейсовой шеи, скрывает глаза, полные первородного, настоящего, ужаса и позволяет себе еще немного собраться с силами.

Как же это тяжело.

Как же тяжело расслаблять спазмированное годами горло, как тяжело выкорчевывать из души истину, зарытую туда насильно. Как тяжело спасать себя от себя же.

Джейс шеей чувствует бормотание. И ему кажется, будто слова отпечатываются и муруются глубоко в органах. Он позволяет Виктору говорить. Он боится даже выдохнуть слишком громко, перебив поток слов.

Он как сель: порывистая, вязкая, необъятная. Путанная, устрашающая. Неостоновимая.

«Я не хотел умирать, но мне нужно было перестраховаться»

«Это все было ради тебя»

«Я просто хотел как лучше»

«Я был идиотом. Эгоистом. Подонком»

«Ты был прав, когда обо всем узнал. Когда принес меня в больницу»

«И смотреть в глаза тебе не мог…»

«Джейс, я так боялся за тебя»

«За себя»

«За нас.»

О, это была истинная исповедь в ненависти. Это была жалостная, жалящая изнутри буря, полная глухих рыданий.

Джейс сжимает на нем руки крепче. Гладит, не выпуская, а душа его переворачивается. Выворачивается. Хлопает. Лопается. Его пробирает до гулкого эха.

Комната полнится всхлипами. Вот только Джейс слабо понимает, кому именно они принадлежат.

Не отталкивает, вжимает. Как Виктору только дыхания хватает — неизвестно. А он — цепляется сам, в ответ, еще крепче, до диффузии, до сломанных ребер, до комка из двух душ, уже не отличимых друг от друга.

— Хороший мой, — Виктор гладит лицо дрожащими пальцами, касаниями дополняя то, что не смог донести словами. Всю степень собственного раскаяния.

Джейсу кажется, что эти пальцы в душу ему влезли. Сжали на немыслимом уровне и держались. Держались. Держались как за последнюю оставшуюся надежду. Он снова плачет. Джейс кожей чувствует. Вдруг отрывает лицо от шеи, а по щекам лихо и живо катятся слезы.

Джейсу хочется каждую из них поймать своими губами. Сцеловывает. Виктор слабо упирается. Отстраниться пытается. Не договорил.

— …Я не смогу простить себя за то, что сделал с тобой, — его взгляд прям и смел, полон истинного откровения, — никогда не смогу.

Ну что за золото.

— Я прощаю, — моментально откликается Джейс. Ловит за запястья, целует ладони. Голову кружит и ведет. Он задыхается от наваленной честности, — Простил. Прощу. Не сразу — шагами. Совместными. Мы справимся, Ви. Ну, где наша не пропадала, а?

Прощение после переплюнутой смерти кажется потешной задачкой. Самое страшное было позади. Только бы не прощание.

Но Виктор, почему-то, заходится новой порцией слез, громких, несдержанных, в голос. Он все меньше контролирует себя. Глотка с вырванным замком импульсивно заходится в стенании.

Плакать вслух — не стыдно. Джейс даст ему это понять.

— Только если сделаем это вместе, — продолжает он, взявшись бережно за мокрые щеки. — Вместе, слышишь меня?

Виктор вздрагивает и шипит:

— Ты святой, что ли? — даже голову отрывает от нежного касания и смотрит игольчато, въедливо, в глаза. — Скажи, а!

О, это золото, достанное со дна океана. Самое желанное сокровище.

Джейс гладит его по щеке. Проносятся образы, как сбояший стробоскоп: и во всех Виктор. Вот так же. В его руках. Молодой. Влюбленный. Взрослый. Больной. Здоровый. Томный. Нежный. Уставший. Умиротворенный. Плачущий. Жаждущий. Родной. Любимый. Несносный.

Любой.

Прекрасный.

И никакой Джейс не святой.

— Нет. Вовсе нет. — уже сам утыкается Виктору в шею, под дрожащий в панике кадык. — Просто люблю тебя.

— Повтори.

— Я тебя люблю. Останься со мной. Не уезжай никуда. Здесь будь. Прошу. Не… Не бросай меня. Опять.

И пусть это жалко. И пусть, уже мифоподобная, гордость растаяла, как пломбир под шуримским солнцем. Да плевать уже.

Лишь бы это чертово колесо не зашло на новый бессмысленный круг.

— Ох, Джейс… — и снова навзрыд. — Хороший мой, я тоже… Тоже. Но разве..?Ты разве не понимаешь? Я не могу остаться. Я ломаю тебя. Ломаю все вокруг себя, разве ты этого не понимаешь? Былой жизни у тебя уже не будет, если я останусь. И нормальной, которую ты заслуживаешь, тоже. Пожалуйста. Не ломай-…

— Ты и есть моя жизнь.

Дурак. Дурак. Дурак!

Джейс меняет их положение. Подтягивается на кровати, усевшись в изголовье, Виктора — податливого, вялого, послушного — тянет к себе на колени. Кладет спутанную голову со спутанными волосами себе на грудь. Чтобы он услышал, как громко и размеренно стучит сердце.

Виктор втирается ухом, прислушивается, дыхание выравнивает. Джейс его по голове гладит, ластясь по макушке челюстью.

Вновь тишина. Надо выдохнуть. Переварить. Еще минутку, пожалуйста.

Озирается по сторонам: только сейчас до Джейса доходит, что из квартиры Виктора пропали вещи. Что книжные шкафы пусты, а поверхность стола голая. Что чемодан, боязно выглядывающий из-за комода с одеждой, пухнет, а деревянные дверцы приоткрыты и сквозят темной опустошенностью.

Он не заметил этого раньше. Ночью. Не до того было.

Нет. Нет, Солнце мое, не отпущу.

Джейсов мир с бумажными небоскребами, белый-белый такой, тлеет и исчезает, как папиросная бумага.

Он обнажается пустышкой такой же голой и полой внутри, как интерьер перед глазами. Пахнет дымящими сигаретами. Остается обугленными уродливыми сваями, что стукнешь раз — и переломится. Молотом. Бам-м-м!

Это пустышка. Кукольный домик для манекена из пластика.

Кажется, солнце его сожгло.

— Джейс, твоя помолвка. Твоя должность. Твоя… Мэл? — слабо и нерешительно. — Не глупи.

Это ты не глупи. Не убегай. Даже если теперь можешь — не убегай.

Джейс жмурится раз. Где-то на краю сознания, почти неуловимое, мелькает мягкая вспышка. Золото на глазах. Не в. Выдыхает:

— Я все решу.

— Джейс… Не надо. Дай мне просто покинуть Пилтовер, и ты-…

Вот же баран упертый. Скользкий, эфемерный, мягкий и мокрый туман. Не отпущу. Не посмею.

— Я, кажется, ясно выразил свою просьбу больше меня не оставлять. Почему ты всегда, всегда так…

Виктор боязно вскидывается, заставив Джейса заткнуться. Смотрит дерганно, ища, за что зацепиться, обо что подстраховаться. Ловит за крепкие плечи. И говорит на выдохе:

— Тогда полетели со мной, — глаза те самые. По-особому блестящие. В них такая же искра, как и когда в его голове возникала гениальная идея. Простое и лаконичное решение. — В Шуриму. Тандемом.

Это выстрел. В воздух? В голову? Новый старт? Финал? Рестарт?

Мысль не выстрадать, душа в сальто заходится. Остановите, кто-нибудь, этот бешено вращающийся горизонт.

— Но ведь…

— Здесь все, — Виктор нетерпеливо копошится, будто в коже ему жутко тесно, едва отстраняется, но сидеть у него в руках продолжает, — Абсолютно. Все. Напоминает о прошлых ошибках. Ты хотел начать сначала? С чистого листа. Со мной. Вот тебе чистый лист, вот тебе я. Давай начинать.

Джейс вспоминает. Бегство — есть спасение от себя же. Себя же собственноручно возведенного, облепленного пластиком. Сбежать из чужой кожи, которая зудит, прилипнув намертво. Задышать полной грудью, теряя контроль над собой от бескрайности перспектив. Джейс понимает, но до конца поверить не может. Джейс судорожно вздыхает, чувствуя, как пространство за спиной Виктора сильнее заштормило в подступающей буре, забурлило где-то на задворках сознания и загудело.

Бросить все? Он годами в себе грел эту мысль. Он в сердцах испепелялся ею, едва быт суставы выкручивал, едва маска — из пластика, сплошная, — прилипала к лицу, так, что ни вдохнуть, ни глаз открыть.

Он не выпускал эту мысль из головы всю неделю, прятал в дальний и темный уголок сознания, где хранил запретные в своей сладости мысли о Викторе. Но та — проклятая, увертливая, мелкая гадина — все равно выскакивала на передовую. Дразнилась. Манила. Обещала покой. Внушала надежду.

В Шуриму? Вдвоем? И гори оно все?

А как же ответственность? А как же контроль? А как же… Как же…

<s>Как же все то, чего-</s>

Джейс силится понять, готов ли он сигануть в неизвестность вперед башкой. Готов ли исчезнуть со всех радаров этого треклятого города, как и грозился десятки раз до этого?

Готов ли оставить без сожалений, без жалости, грызливой обиды и прогорклого малодушия?

Его иконописный потрет в глазах обывателя. Его наработки и изобретения, замаранные городской собственностью. Отдать их и рукой махнуть — да гори оно, новое слепим.

Маму. Кэт.

Возможно, они поймут его. Возможно, увидят в решении Джейса смысл, который он же видит перед собой.

Прямо сейчас. В своих руках. С чистым листом.

Все сначала. Сам же предложил. Чистый лист. Чистый, как снег. Снег. Страшно. (А в Шуриме снега-то и не бывает…)

Страх у Виктора в руках? Нет, вовсе нет, с Виктором не страшно. За него — да, но не с ним. Виктор его спасет. Пропасть не даст. Ты — мне, я — тебе. Разменная монета реинкарнирующего доверия. Былого. Великого.

— Хей, — он касается скулы Джейса, отрывая от вращающегося хаоса в черепной коробке. — Джейс? Что скажешь?

С касанием пространство встает на место. Больше не шатает.

— Прежде, чем я соглашусь, — от виражей подташнивает. Остаточный эффект. Старая рана, похожая на склизкий и сгнивший комок обиды, спрятанная в глубине желудка, карабкается по языку. — Скажи мне, только честно, почему ты молчал эти два года, пока был в Ионии?

Виктор взгляд отводит. Думает. Чуть головой дергает из стороны в сторону. Слова подбирает. Затем коротко выдыхает и палит пораженно на поражение:

— Я пытался. Жанна свидетель, не сосчитать, сколько я выбросил черновиков. Ты заслуживал… Ты более, чем заслуживал. Но. Я останавливал себя. Думал… Мне казалось, что все зашло слишком далеко. Что я разрушил все, что было в тебе… И чувства, — он чертыхается, рычит, пучит глаза, слова в предложения не складываются, как ни пыжься. — Да Жанны ради! Почему так трудно говорить?! Я ненавидел себя за то, что все разрушил! Я винил и топился в этом говне, потому что… что сделал все, как надо. Как было надо. В случае моей смерти. Но, сука, увы!

— Я тебе дам, блядь, «увы», — шипит Джейс, сжав зубы, отчего Виктор неопределенно взмахивает руками, сетуя на исчезнувшее красноречие.

— Я настолько хорошо все испортил, что мне казалось настоящей подлостью восстанавливать что бы то ни было вот так. В переписке. Я боялся, что ты и не пожелаешь читать их. Или еще хуже. Прочтешь и ответишь. Да черт, письма могли бы просто не дойти до тебя. А я бы просто сдох от неведения. Мне казалось правильным сначала увидеть тебя. Воочию. Пощупать, Господи. Понять, что мы оба живые.

— Хотя бы пару строк, Виктор, — уперто цедит Джейс. — «Привет. Я жив. Восстанавливаюсь. Спасибо за помощь, партнер.» И все. Я был бы счастлив. Клянусь: я был бы счастлив. Ты хоть подумал о том, что я чувствовал эти два года?! Да я места себе не находил. Я гнал так, что построил ебанное «Спасение» в надежде, что ты вдруг материализуешься в отделении для реабилитации!

Он дышит слишком глубоко, на грани с гипервентиляцией. Откровение застигает врасплох обоих. Джейс сам едва переваривает сказанное. Шутки подсознания.

— В Ионии для меня жизнь стояла на «паузе», — не то оправдываясь, не то признавая, не то утешая. Виктор, радея, вновь тянет руки к лицу Джейса, надеясь заглянуть в глаза. Получается. — Я так полагаю. Я пытаюсь это осмыслить. Джейс, тяжело. Всего слишком. Наверное, это так. Наверное, в Ионии мне казалось, что время, которое мы выиграли, ненастоящее. Подготовительное. Как… капсула. Отсрочка. Что вот вернусь я назад, к тебе, и заживу. Действительно заживу.

— Но это не было капсулой! — горько плюется Джейс.

— Я понимаю. Прости. Прости, — он хмурится, дыша тяжело. — Ты заслуживал все. А меня — нет, ты не заслуживаешь.

— Завали. Свой. Рот.

Джейс хватает его за затылок, стремительно утягивая в поцелуй. Глотки дыханий. Воздуха не хватает. Виктор отвечает с той любовью, от которой руки становятся непослушными. От которой крутит и сводит мышцы в животе. Но хмуриться продолжает.

— Джейс, — о, Жанна, как же трепетно он может звать его по имени. К такому тону душа тянется. — Мне казалось… Казалось, ты больше не захочешь ничего знать обо мне. Что ты действительно просто помог мне, а дальше рубеж невозврата уже преодолен. А это никакими письмами не исправить и-…

Виктор прикрывает лицо дрожащими руками. Пальцами треплет волосы, не зная куда себя деть. Честность изнутри его вскурочивает. Честность обнажает куда откровенней, чем нагота. Нервно это. Неловко. Отчаянно. Уязвленно. Джейса от этой лавины окольных неверных выводов едва не подбрасывает. Вскидывает, хватая и встряхивая за кисти рук:

— Да с чего ты это взял?!

— Ты не зашел после операции! — кричит Виктор зазвеневшим голосом.

Крик повисает на доли секунд на пустых стенах, резонируя и растворяясь в пульсирующей тишине. Виктор дышит часто. Ртом. Будто бежал. Добежал. Споткнулся. Вмазался. Разбился.

— …Ни разу. И даже попрощаться не явился, — сипит, дрожащей рукой кадык трогает, словно глотку на место пытаясь вправить. Или узел с корня языка расслабить, чтобы задышать вновь.

Пить, наверное, хочет. (Конечно, они ведь только и занимаются, что усиленным обезвоживанием.)

— Заходил.

У самого же в глотке щипающая пустошь. Он ссаживает Виктора с себя, а тот — вот глупый — смотрит совсем растерянно и ломко. Джейс хмуро дергает головой, указывая направление, и молча идет к кухонной раковине. В посудный ящик заглядывает — да блядь, единственная кружка. Даже тарелок не было. Кофе, видать, планировал глотнуть, прежде чем сбежать. Все ж упаковано. И отправлено в порт. Сука, невероятно.

Джейс наливает воды. Возвращается. Всучивает молча. Садится на край кровати, в ногах, будто чужой, отчужденный. Не хотел он этого говорить. Не хотел, но такова уж плата. За откровение — откровением. Он вообще эти три недели после операции Виктора помнил плохо. Открытие Хекс-врат, назначение, планы, мероприятия, беготня, суета, а по ночам — обязательно, как молитва перед урывочным сном, — поездка до больницы и взгляд украдкой в едва приотворенную дверь.

Виктор лупит на него большими и круглыми глазами. Молчит, до уморительного жалостно поджав губы. И ноги поджав. Всем телом сжавшись.

— То есть… как это, — сипло-сипло, едва не хрипя, — «заходил»?

— Ты пей, пожалуйста. Баланс жидкости восстанови.

Виктор послушно осушает стакан в три глотка. За это время Джейс успевает собраться с силами.

— Знаешь, я бы мог сейчас просто сказать, что открытие Хекс-врат сжирало весь мой день, потому я и заглядывал ночами, но это было бы правдой лишь отчасти. Кэт не зря меня помешанным считала, — Виктор едва не давится глотком, вызвав в Джейсе слабую усмешку. — Ты ведь ясно дал понять, что видеть меня не желаешь. Потому и приходилось приходить… вот так. О, не смотри на меня так, я знаю, что смотреть на спящих людей без их ведома — это жуткая хуйня. Но мне просто надо было убедиться, что ты живой. Дышишь. Шевелишься.

— Я же спрашивал у Теодора… Черт, про тебя же спрашивал!

Джейс стыдливо отводит глаза, не зная, куда деть руки.

— Я его купил. Ну. Подкупил. Обещал построить «Спасение» и сделать его главврачом. Взамен на его молчание. Боялся, что если ты узнаешь, то сделаешь больно снова. А так… Хоть какой-то шанс увидеться был. В тишине. Без скандалов.

— Вот же лис ебаный, — страдальчески вздыхает Виктор, задрав лицо к потолку. Его голос заметно мягче и звучней от выпитой воды.

Он отставляет пустую кружку на тумбу, протяжно ведет ладонями по лицу и обессиленно заваливается вперед, тулясь Джейсу под бок. Голову кладет на бедро. Одним несчастным видом просит: приласкай, пожалуйста. Погладь.

Джейс сопротивляться и не думает. Кончиками пальцев закручивает прядь-пружинку за ухо, но та упрямится, выскакивая назад.

— Находчивый карьерист, — вздыхает Джейс в утешении.

— Карье-глист. Ебучий. Не зря его дома звали Тео-глиста, ох, не зря.

— Возможно, — ему так под грудью тепло от давящей на бедро головы, что улыбка сама на лице появляется.

— Мы идиоты, — неясно, спрашивает или утверждает.

— Вообще-то, мы гении нынешнего поколения.

— Наше поколение обречено, — слабо ухмыляется Виктор ему в бок.

Какое дрожаще-смешное дежавю. Приятные пазы рестарта. Волнительные. Робкие.

Виктор хмурится. Осмысляет:

— Подожди. Если ты хотел меня видеть, если приходил, то… Почему не пришел попрощаться? Или ты не увидел записки? Или… что?

— Увидел. Слишком поздно, — неловко признается Джейс. — После этого дал себе зарок разбирать почту вовремя, но это все равно что зарекаться больше не пить. Кхм. Ладно. Я помчался в больницу сразу же. Но там тебя не застал. Едва дверь не снес Теодору. Тот сказал, что твой рейс через сорок минут, — он видит, как стекленеют глаза перед ним, как с лица сползает всякое выражение, приготавливаясь. Джейс отворачивается. — Я потом много раз это в голове прокручивал — до того глупо все вышло. До тебя ехать двадцать шесть минут. Но пробка на Беншен-Стрит, два барана разъехаться не смогли. Авария. Перекрытый участок. По объездной — собрали все светофоры. Я чуть шею извозчику не свернул — клянусь. Едва подъезжать к порту начали — выскочил и побежал, но… Опоздал.

Джейс глаза закрывает и видит явственно: чистое-чистое небо без единого облака с одной единственной белой точкой, похожей на сорвавшийся с детской руки белый воздушный шар, полный гелия.

Ребенок бы рыдал от обиды. Джейс от обиды матерился. Пропади ты пропадом, ебанный Пилтовер, с твоей ебанной дорожной развязкой. Пропади! Ты! Пропадом!

Его руки рефлекторно сжались на угловатых плечах, приласкали, погладили. Все еще здесь. Не в небе. Рядом. Хорошо.

— Потом смирился, — выдыхает Джейс чуть погодя, — поверил, что так будет лучше, потому что боялся, что ты опять оттолкнешь. В общем. Да. Ты прав, это тяжело. Говорить тяжело.

— Мы точно с тобой два кретина, Талис. Два конченных упертых кретина. Жанна, да за что это все…

— Живем первый раз, возможно.

Виктор мстительно тычет его пальцами под ребрами. Джейс ойкает и отвечает тем же. Виктор сопит, вскидываясь. Зарождается возня, вспыхивает от легкости, полная абсолютно ребяческой искренности. Джейс от слетевшего камня с души совсем теряет голову. Заигрывается, заваливает на кровать, щекочет, безжалостно издеваясь над раздувающимися ребрами и грудной клеткой. Те заходятся, что меха в кузнечной печи. Виктор смеется.

Всегда щекотки боялся.

Боги, как же он сейчас счастлив.

Замирают оба, снова поймав себя на далеком и сокровенном. Вспоминают моментом. Вспоминают тот самый миг. Первый. Джейс в глазах Виктора видит любовь.

— Пусть так, — соглашается он тихо-тихо, но Талис, кажется, и в полной тишине его поймет. — Но… вместе? Жить. Ты действительно этого хочешь?

— Всей душой.

Виктор цепляется ему за шею изгибами локтей, тянет на себя. Джейс заваливается полностью, страшась придавить, но Виктору, видимо, это и нужно. И снова объятие. Только дышать уже легче. Даже несмотря на придавленный вес.

— Талис. Я так люблю тебя, ты б знал.

— Я знаю, — целует в висок, от подколки не сдерживается: — Иногда сомневался, конечно, но теперь точно знаю.

— Джейс, — Виктор мстительно кусает за ухо, до куда достать смог. — Ладно. Это явно не тема одного разговора.

— Ого. Ты готов еще говорить?

Виктор елозит затылком по матрасу в полной неопределенности.

— На что только не пойдешь ради любви.

— Даже на парный сеанс у семейного психолога?

Виктор театрально вскидывает брови, вытаращив глаза:

— Жанна, ужас какой. Ну палку-то не перегибай, пожалуйста, — они смеются, кажется, впервые за несколько лет. Вот так. В унисон и на трезвую чистую голову. Виктор дух переводит, смотрит искоса, осторжничая: — Так что… Поехали?

Джейс перекатывается по кровати. Ложится рядом. Берет его ладонь в свою. Целует. Целует. Целует. Каждую фалангу. Трется щекой, пометив центр ладони плотным и звучным поцелуем. На лице Виктора цветет улыбка. Джейсу чудится отсвет золота прямо на алебастровой коже.

— Поехали, — кивает он со всей готовностью. — Вот только… Вик. Мне нужно будет поговорить с Мэл.

Кожа тускнеет. Виктор едва заметно вздрагивает, словно после звучного подзатыльника. Смотрит растерянно, но берет себя в руки. Сглатывает:

— Да… Да. Конечно, — и бормочет уже под нос, то ли Джейсу, то ли самому себе. — Разумеется. Ты по-другому и не сможешь.

Он пытается устаканить зарождающуюся волну из ненужной накрутки. Пытается честно, изо всех сил. Джейс перехватывает его за подбородок, осторожно и бережно клонит голову нос к носу:

— Эй-эй, — шепот мягкий, касание лоб в лоб. Виктор глаза закрывает и едва-едва гладится кожей об кожу. Горячий. Вскипевший. — Я мигом, Солнце. Я вернусь к тебе, обещаю. Не смей накручивать себя.

— Ты правда сделаешь это? — в выдохе чувствуется страх. Искренний. Искрящий.

— Я поговорю с Мэл, — видя, как Виктор медленно вскипает, Джейс старается звучать и мягче и тверже. Решительнее. Уговором. — Она такого не заслуживает. Она правда ни в чем не виновата, Вик, не вини ты ее. Я объяснюсь. И к тебе. Даю слово.

Виктор смиренно прикрывает глаза и кивает.

— Наш дирижабль отправляется в полдень. Возьми деньги, какие есть, и документы, — вдруг сломано вздрагивает, жмется до сосущего под ребрами ощущения. Гребет и гребет руками по его телу, в попытке обуздать необъятное. — Я буду ждать.

Джейс бросает взгляд на часы. Девять утра. Точнее — 8:47:13… 14… 15. Успеется. Таймер чешет под грудью, как пульс. Жмется губами к косматой макушке, сквозь касание вручая надежду на светлое будущее.

На старт. Внимание. Марш.

Три часа. Три часа, чтобы изменить жизнь. Повернуть русло в исходное течение. Невозможное сделать, но Талису не впервой совершать невозможное.

Пока он едет к Мэл, шестерни в голове крутятся. Смазанные, поменянные, работающие. Мозг трещит, как мотор. Дорога длинная. Самоанализ утягивает.

Кем была Мэл в его жизни? Утешением? Раз синица решила съебаться в Ионию, то вот журавль. Наслаждайся и делай вид, что так и должно быть, и ничего тут, нахуй, не перепутано. О, нет, орнитолог из него отвратный.

Драпировкой? Смотри, фокус с исчезновением, а фон мы завесим плотным бархатным занавесом. Нет-нет, не смотри за него. Не приближайся, иначе увидишь пропасть, от которой никто и прерывать не вздумает.

Невестой?

Черт. Черт, какой же он конченный.

Предложение Джейс сделал четыре месяца назад. В День всех Влюбленных. Мэл пожурила его, назвав Классическим Безнадежным Романтиком.

Под глазами обрывки и отголосья:

Да, профессор? Что Вы там говорили…? Да, пойдемте, я здесь закончил. Только скорее, очень спешу.