Часть 6. (2/2)

Он опять — пиздец — опять нажрался, как скотина.

Закодируюсь.

Нахуй.

Это дежавю или его жизнь закрутилась временной петлей?

Снова стыд. Снова потолок знакомой квартиры. Снова на сковородке завтрак. Снова. Снова. Да блядь!

Джейс поворачивает каменную шею на подушке: Виктор тишайше вертится у окна и кухонной тумбы. Гундит, едва слышно, мелодию. Кажется, основную тему «Падшего Короля». Хрустит перечница над сковородкой.

Он омлет ему готовит. С беконом и тостами. Его любимый. И кофе варит. И рассветное солнце из приоткрытого окна гладит золотом тонкую спину и взлохмаченный затылок.

Как из сказки картинка. Или самого нежного и теплого сна. Или из почти забытых воспоминаний. Нереальная совершенно. Джейс отчаянно пытается уверовать, что спит до сих пор. Джейс очень любит самообман, но…

Но.

Реальность Джейса ненавидит (и чувства эти взаимны). Она вцепляется ему в рожу с воинственным воплем. Пытается глаза выцарапать острыми, совсем как у Мэл, когтями. Хлещет по щекам с остервенением, до гематом. Орет. Орет! ОРЕТ! И ненавидит Джейса всей своей жестокой сущностью.

А вот и совесть (недобитая, хрипящая и булькающая в предсмертных судорогах) уже жмет горло до похмельной тошноты. Цедит мысленно сквозь зубы: «Забыл про меня, ублюдок?».

А он глаз оторвать не может от беспечного и такого — до скрежет в зубах, до омерзения — домашнего Виктора и чувствует, как все внутри стекленеет. Как изнутри трескается и ломается. Срастается вновь, сквозь органы и мышцы, и снова трескается.

Реальность плюет в лицо очередью. В ритме свадебного вальса. Реальность маячит страшными глазами, с тонко нарисованными золотыми стрелками. Реальность там — за дверью маленькой студии, ждет его голодным псом на привязи, с истекающей слюной пастью.

Виктор оборачивается на свою кровать. «Падший Король» застревает, неоконченным музыкальным предложением. Воздух, полный утренней, петрикорной свежести, заканчивается.

Золотая сказка для Золотого Мальчика трещит паутиной. Сквозь треск тянет холодным сквозняком и стыдливой давящей тишиной.

Лицо Виктора тухнет медленно, как лампадка. Брови чуть дергаются, словно он проглатывает что-то необъяснимо противное, встретившись взглядом с Джейсом. Шевелит губами, едва живое:

— О чем я и говорил, Джейс, — губы дрожат в бездарно натянутой полуулыбке, полной читаемой болезненности. Звучит бесцветно.

— Вик, — вырывается у него на автомате.

Его это обращение, кажется, бьет по лицу:

— Нет, — Виктор, совсем испуганно, резко взмахивает руками, закрываясь, замуровываясь, от него. — Нет-нет, — Джейс слышит, как голос надсадно надламывается, как дыхание сипит на плохо тянущейся ноте. Виктор закрывает глаза руками, усиленно трет пальцами веки, пока те не краснеют от нажатия. Выдыхает с деланным тихим смехом: — Я зря поверил… Я знаю. Ошибка. Молчи.

Когда-то они понимали друг друга без слов. Старый трюк смоделировать не получается.

Лучше бы он и дальше играл роль бесчувственного уебка. Лучше бы и дальше пилил его, Джейса, своей ядовитой иронией, жег бы пиритным напалмом и уничтожал бы Талиса. Лучше бы эта бездушная маска воистину оказалась бы его истинным лицом, чем то, что Джейс фиксирует своими глазами.

Лучше уж так, чем видеть, как Виктор сдерживает жгучие слезы и отчаянно пытается вдавить в свое лицо былое безразличие и раздражающую беспечность.

Он ведь, действительно, был прав. И, должно быть, совестливая рожа Джейса была для него тошнотворной.

Виктор отворачивается к окну. Ему нужно время. (Джейсу тоже.) Машет руками рассеяно, движением своими напоминая тряпичную куклу:

— Аспирин и раствор — второй ящик. Полотенце там. Завтрак сейчас будет. Твои вещи тут, — он указывает на кресло, на подушке которого лежала аккуратно сложенная стопка одежды.

«И вали уже нахер из моего дома», — повисает невысказанное в гулко пульсирующей тишине.

Джейс смотреть на него не в силах, но боковым зрением замечает, как Виктор поднимает шире двустворчатое окно, высовывает курчавую голову и лезет в карман. За пачкой.

И где он их только, сука, прячет.

Инструкцию к действиям Джейс получил наиподробнейшую в предлагаемых обстоятельствах. Вот только продолжает чувствовать себя ничтожным идиотом, едва принявшись выполнять первые пункты незатейливого алгоритма.

Случайно открывает третий ящик вместо второго — тюбик с маслом выезжает на глаза с немым скепсисом, спрятанным на флористическим логотипе. Блядь. В поясницу стреляет.

Второй ящик куда более бесстрастно позвякивает склянками с лекарствами. Забрав необходимое, Джейс тащится в душ, под размеренное чужое дыхание и острый запах горьких сигарет, отголоски которого мешаются с ароматом подгорелого бекона.

В душ голяком к нему никто не является. Джейс торчит там, по собственным ощущениям, тринадцать минут, семь из которых остервенело сдирает короткими взмыленными ногтями высохшие пятна спермы и маслянистые кляксы (они отходили особо неохотно), а шесть просто пялится в ромбовый орнамент белого кафеля.

Смыв с себя грязь и нехотя выйдя из душа, он мешает порошковый витамин С и аспирин в анти-похмельный коктейль в подвернувшимся под руку стакане для полоскания рта. Движение рук абсолютно бездумно, пока его мысли дрейфуют сквозь самосжирающийся океан.

Так больше продолжаться не может.

Порог критической отметки был преодолен еще в понедельник. На календаре пятница.

Пора разобраться.

— Нам надо поговорить, — Джейс тихо прикрывает за собой дверь ванной комнаты, словно тихий скрип способен привести к чему-то страшному, и замирает смурным изваянием. Не сдвинуть — не столкнуть. Истукан. Над душой зависает.

Одетый. Собранный. Трезвый. Как Виктор того и хотел.

Хотел ли? По нему и не скажешь. Он стоит, вжавшись поясницей в подоконник, держит скрещенные руки на груди — не то ежится, не то пытается держать оборону. Свободные короткие рукава огромной домашней футболки чуть подрагивают от тянущего с окна сквозняка. (Это древняя футболка Джейса? Если у самого края, на уровне левого кармана брюк два выцветших пятна от капнувшего реактива, то да…) В воздухе висит слабый отголосок сигарет. И холод лижет и вспучивает мурашки у Джейса на руках с закатанной по локоть рубашке.

— Не хочу.

Зато честно.

— С чего бы?

— Передумал.

— Надо.

— Тебе?

— Нам.

Раздражение кольнуло правый висок. Джейс отмирает: доходит до стола, вытаскивает из-под него пуфик для себя, для Виктора же приглашающе отодвигает кресло. От одного косого взгляда на ожидающий в тарелке омлет на столе, у Джейса неприятно крутит желудок. Нет. К еде он не притронется.

Виктор смиряется и тенью стекает в кресло. Ноги поджимает на сиденье, отвоевав кусок личного пространства, потому что если сядет нормально — барьеры вздрогнут и сломятся.

Это должно было произойти.

Раньше, не в понедельник — годы назад. Но былого, увы, не вернешь. Возможно, получится запрыгнуть в последний вагон, пока обозримый горизонт пылает и рушит в них все живое.

Глубокий вдох. В глаза не смотрят оба.

— Виктор. Я так больше не могу… — голос Джейса только кажется ровным. Первый тезис, что пуля, навылет.

Виктор молчит. Видать, выстрел вышел предупредительным.

— …нам надо это прекратить.

Контрольный. В голову.

Мускул дергается на бледно-серой щеке. Задушенный ответ жуется вместе с тонко прихваченной внутренней стороной щек.

Говорить об отношениях Виктор не умел и не любил. Конечно, уж лучше молчать, зарывать голову в песок и притворяться, что ничего не было, чем смело пытаться смотреть страхам в глаза. Он делал так и с профессором Мерфи, несостоявшейся первой любовью, и с Джейсом.

Хоть бегать ты никогда не мог, ты прекрасно умеешь сбегать.

Джейс все понимает. Джейсу хочется поймать его за хвост до того, как на коже Виктора сомкнется хитиновый панцирь неприкосновенным барьером.

— Тебе, — отмирает Виктор, звуча глухо, словно после тугого кома.

— Что?

— Тебе надо это прекратить, — повторяет он отчетливей, наконец, взглянув Джейсу в глаза. Янтарь с рубиновой окантовкой. Глаза высушенные, жгучие. — Не нам, не мне. Если хочешь расставить точки, то выбирай правильные выражения.

— Виктор, пожалуйста, не занудствуй хотя бы сейчас, — дотошность Виктора бесит и тянет раздражением. Он действительно пытается сейчас цепляться к словам, не понимая их сути?

— Занудство? Отнюдь. Проблема здесь только в тебе и от тебя, мне она чужда. Я от своих слов не отказываюсь, Джейс. Там, в кузнице, — Виктор, спасаясь от собственного откровения, тянет футболку поверх худых колен. Словно защитное поле пытается выстроить.

Джейсу на глаза попадается два красноватых выцветших пятна. Да, блядь. Футболка, все-таки, его.

— О, так у тебя нет проблем? — Джейс скептично пожимает губы. Ложь от Виктора звучит, бесспорно, благозвучно, вот только Талис все еще ее чувствует. — Тогда почему ты заткнул меня ночью?

— Проявил великодушие, — ядовито цедит он, обнажив зубы. — Заботу, в которой ты нуждался, но не осознавал в моменте. Я тебя, Талис, знаю. Сморозишь глупость в беспамятстве — а потом жрешь себя. Как отойдешь, так сразу глаза в пол и морда в пятнах. Что ж с тобой было бы, произнеси ты это вслух? О, представить даже страшно.

Его слова и интонации тихо шуршащие и тонкие, как бумага. Бумагой резаться противнее всего. Джейс чувствует себя исполосованным.

Виктор тянется в карман за новой сигаретой. Да сколько можно? Хотя, ладно, хер с ней, если ему так будет легче, если хоть так он сможет понять его, то пусть хоть двадцать сигарет в рот себе засунет. Пусть усугубит и без того тошнотное состояние из похмелья и последствий. Хер с ним. Лишь бы прекратилось.

— Ты прав был. Про манипуляции. И в том, что из меня хуевый манипулятор, — Виктор неопределенно машет зажатой сигаретой, Джейс подавляет в себе порыв ловко выдернуть ее из руки, смять к чертовой матери и швырнуть подальше. — Я поначалу злился на тебя, сил моих не было. Весь этот твой цирк с женитьбой, с ночными признаниями, с твоими псевдо-совестливыми метаниями, вот это все. Ну, право, Джейс, смех да и только. Подумал, что смогу довести тебя до срыва твоей великосветской пластиковой маски, смогу уличить тебя в самообмане, но потом это просто сорвалось. Играл-играл-проиграл, да. Но знаешь, это было искренне. И… я могу это повторить.

— Не надо.

Виктор чуть подается вперед, смотрит в глаза, не отрываясь, и выдыхает:

— Я люблю тебя.

Здесь и вызов, и константа, и усталость. Здесь так многое, что у Джейса сосет под ложечкой.

— Где ж ты раньше был со своими признаниями? — грустно усмехается Джейс.

Чиркает спичка, поджигает папиросную бумагу, от взмаха тушится и небрежно летит с щелкнувших пальцев на стол, отскакивает от столешницы, приземляясь точно во вторую тарелку. Виктор опять многозначительно молчит, затягивается дрожащей челюстью, глотает — опять глотает — ответ, который наверняка жжет его органы и болезненно встает в груди. Аж дергается слегка от этого подавления и вдруг…

В глазах Виктора мокрая пелена. Тонкая-тонкая, подчеркивающая их изумительность и яркость.

Джейсу кажется, что эти глаза дают ему пощечину.

Неосознанный взмах ресницами. Слеза, крохотная, как кусочек хрусталя, несмело застывает на высоте скулы. Джейс смотреть на нее не может. Порывается вперед, влезая без спроса под толстый панцирь, и смахивает подушечкой большого пальца с холодной и гладкой кожи.

Виктор сидит — ни живой, ни мертвый. Смотрит перед собой и прокатывает перед глазами столь многое, но просто не в силах выразить это словами.

Джейс ощущает тугой металлический прут, вставленный четко под ребрами — ни вдохнуть, ни выдохнуть.

— Вик, прошу, пощади ты меня, — мольба в голосе звучит почти вне ведома Джейса. — Я чувствую себя конченным уебком. Я обманываю Мэл. И себе тоже вру. Не могу я так больше. Мне нельзя…

— Тебе совестно, я понимаю. Ты стыдишься того, что нам хорошо вместе, — бледная кисть чуть вздрагивает в намерении коснуться, но тут же приструняется обратно к худому колену.

Весь мир для Джейса кружится в мыслях тошнотворной гигантской каруселью. Все, чего он добился, все к чему он стремился, его Таргон, вершина мира, покоренная потом, кровью и изношенными от напряжения извилинами — все это вертится, пока Виктор, сидящий перед ним — столь уязвленный, тихий и открытый, — статичен. Мокрые глаза, чуть покрасневший кончик носа, белый, как первый снег, его, его Виктор. Он так безоговорочно прекрасен. Он — то, о чем Джейс мог бы только мечтать.

В прошлом.

Голова идет кругом. Сердце заходится. Больно это. И боязно.

— Я не могу иначе, Вик, — шепчет он, смиряясь с положением вещей. — Прости. Слишком поздно ты о любви вспомнил. Я женюсь.

Джейс поднимается с пуфа. Виктор жмет губы в тонкую неровную линию. Жмурится, позволив еще одной предательской капле вероломно скользнуть по высокой скуле.

Джейс не смотрит. Не смотрит. Не смотрит.

Его шаги через студию глухо бабахают по дощатому полу в давящей тишине.

Уже подпоясывая чуть влажное после ночной грозы пальто, Джейс слышит хриплое и шепчущее, сквозь короткий всхлип:

— Не уходи.

Дверь за Джейсом захлопывается.

Джейс думает, что так будет правильно. Что разливающаяся под грудной клеткой жгучая горечь — следствие отказа от пагубных привычек.

По сонным улицам Джейс идет в компании тумана. В пальто душно. Дышать влажным и густым воздухом выходит с трудом. Пилтовер, местами еще едва проснувшийся, кажется серым и выцветшим. Неспешно волочатся вдоль проезжей части экипажи с угрюмыми лошадьми. До дома — который он выбрал в трезвом уме — он решает добраться пешком.

А по пути размышляет: к самоанализу он прибегает только в моменты тихие, такие, как сейчас, к рефлексии — и того реже.

Что-то в голове не складывается. Рацио и Сенсу отказываются от гармонии. Но Джейс списывает это на похмелье. Боль в груди — на ментальный принудительный рехаб. Виктор — пагубная привычка. Виктор — призрак прошлого, а он перестал верить в призраков еще в детстве.

Ему не стоило ночью приходить. Ему не стоило нажираться с Кэт. Ему стоит обратиться в «Спасение». Инкогнито.

Мэл он выбрал сам. Мэл — его хорошая и нежная Мэл — не заслуживает его. Джейсу претит мысль стать жизненной несправедливостью, но…

Но.

Так будет правильно. Таков и будет славный конец (почему конец?) бесславного ублюдка.

Фасад его дома стоит многотонной неприступной дурой. Джейс выдыхает. Жмет кнопку трезвучного звонка, зудящего под затылком.

Ему открывают через шестнадцать секунд.

Иоланда приседает в коротком книксене и приветствует его излишне вежливо и счастливо.

Вверх по лестнице. Доволочить себя до спальни и, может быть, дать себе отключиться на пару часов.

— Где ты был?

Мэл стреляет в него в упор. С порога ловит его взгляд через зеркало туалетного столика, прямо посреди утреннего марафета. Взволнованный оникс — ультимативная черная дыра, в которой Джейс чувствует себя обр(у)еченным.

Она — бархат, что обволакивает, но стягивает.

— У мамы, — неопределенно кивает Джейс, выбрав путь полуправды. — Потом Кейт зазвала к себе в гости, там и засиделись.

Мэл оборачивается, выдавая в движениях все больше волнения. Встает с нагретой жердочки, смотрит и смотрит на него, проникая все глубже в душу. Чувствует что-то. Подходит тихо, шаги тонут в глубоком ворсе. В ее нос бьет запах выветрившегося алкоголя, и она хмурится, все больше и больше заставляя Джейса врастать ногами в пол.

— Точно? — и бровью чуть ведет.

Джейс кусает до крови щеку изнутри.

— Да, — выдыхает, уперто сохраняя хорошую мину при плохой игре. — Извини за перегар. Юность вспоминали. Я отрубился у Кэт и Вай на диване и готов сдохнуть прямо сейчас.

Полуправда. Прекрасная полуправда.

Клюнет ли?

— Джейс, — она тянет руку к его щеке и обжигается, — посмотри на меня, пожалуйста.

Джейс не в силах. Колеблется всего мгновение, но глаза все-таки поднимает.

Взволнованная. Обеспокоенная. Нежная.

Зачем так жестоко?

Джейс подхватывает ее кисть, трется и разово осеняет сухими губами теплую ладонь. Самообман загорается зеленой лампой в статусе «выполнено». Это почти так же, как было ночью. Превосходная имитация.

— Ты сам не свой в последнее время. Дома почти не ночуешь. Злой на всех. Что происходит?

Ее подозрения, пока что только осторожно прощупывающие обстановку, ощущается как едва подпаливший фитиль на фейерверке. Пока только дает легкий дым и дразнит едва ощущаемым запахом пороха. Это надо тушить. Немедленно.

— Радость моя, — Джейс глотает кость, застрявшую в глотке, — я просто вымотан. Честно. Кажется, пора в отпуск.

Мираж отдыха Мэл не берет. Она скользит рукой по его плечу, не то поглаживая, не то придерживая.

— Это из-за разговора с моей мамой, да? — от ее предположения Джейс просто промаргивается, едва улавливая связь. — Я знаю, что ты подслушал, Иоланда проболталась. — Он только порывается открыть рот для возражения, но Мэл его перебивает: — Не надо, Джейс. Слушай, если это из-за моей позиции насчет детей…

Нет. О, нет. Вообще, совершенно, категорично — нет.

— Я не хочу от тебя детей, — Джейс выпаливает это резче, чем хочет.

Резче, чем это нужно было.

Тонкая хмурая морщинка между ее бровей тут же разглаживается. Она вздрагивает всего чуть. Осторожно убирает руки. Отстраняется. На дне оникса зарождается обида.

Джейс кусает себя за язык. Мысленно материт свою поспешность, свою позицию, себя самого. Пытается исправить стремительно рушащийся карточный домик:

— Черт. Прости. Не надо было так резко. То есть… Да, это правда, но. Не так резко. Извини. Иди сюда.

Он делает шаг к ней и притягивает к себе в объятие. Мэл мягко прислоняется носом куда-то в район ключицы. Замерев, даже головы не поднимая, спрашивает:

— Джейс. У нас все хорошо?

У нас все будет хорошо. Я клясться в этом не могу, но я хотя бы попытаюсь. Прости меня. Прости-прости-прости.

— Наверное, да, — глухо отвечает он и крепче сжимает руки на ее талии. — Я не знаю.

Джейсу хочется в это верить, и он верит. Джейсу хочется закрыть глаза на пагубную привычку в самообмане. Джейс накрывает ее ветошью. Завязывает черным бархатом глаза.

И прогоняет мантру в своей голове:

Я же не мудак! Я же не мудак. Я же не мудак?

Джейс закрывает глаза на то, что все еще любит самообман и падок на пагубные привычки.