Часть 6. (1/2)

У природы предпочтений все истоки бесхитростны.

В зародыше своем это лишь тезис, константа, если угодно, элементарная и лаконичная, умещающаяся в простое предложение. От импульса — через паутины нейронных связей, установок воспитания, выученных рефлексов — все гуще и путаней, пока не осядет в явственных реакциях, окольных выводах и, казалось бы, совершенной нечитаемой бессвязности.

Но.

У всех предпочтений начало явственное. Вовсе не лирическое. Оно идет из страхов, которые подсознательное хочет победить. Оно идет от нужды, от потребности в принятии и спокойствии.

Оно раскрывается робко, едва дойдет осознание полного и безоговорочного доверия.

Предпочтения Джейса, все еще стыдливые для него самого, выявленные в дрожащих тенях и трепетном шепоте, Виктор, естественно, знал — Джейс исповедался в этом сразу же, еще на заре романтических отношений. Это и было разменной монетой их былого великого доверия. Ты — мне, я — тебе. Без хитрости. Обиняков. Без осуждения. По необходимости.

По любви.

Джейс по натуре человек ответственный. Человек жадный. Спешащий. Мчащийся впереди планеты, все хватая-хватая-хватая в свои широкие и сильные кузнечные ладони больше контроля. Он привык контролировать. Он не знает, как жить, не контролируя. Не просчитывая переменные. Не предполагая и не решая вероятные возникающие препятствия. Есть проблема — вот решение. А если решение не подходит, то вот еще список из семнадцати вариантов развития событий. Все просчитано. Джейс сильный. Джейс умный. Вон как ловко справляется.

А намедни Джейс справляться перестал.

Сейчас же в парадигме жизни свистит пугающее ничто. Оно чудится злостным сквозняком, гудит на коже, как неконтролируемое падение в бесконечно глубокую пропасть. Весь аналитический гений, его пресловутое выдающееся Рацио — убогий тихий писк лабораторной мыши, над которым ставит чудовищные опыты жестокое Сенсу. Виктор был прав: эмоции мешают. Они слепят.

Раньше такого не было. Раньше эти двое работали в связке — Сенсу дает импульс, Рацио подсказывает, куда идти.

Сейчас же Джейс чувствует себя ослепшим и беспомощным в лабиринте из тревог и стыда, двигаясь от неиссякаемого источника энергии — примесей злости, жажды, ностальгии, тоски и вспыхнувшей, дорвавшейся, долгожданной любви, о которой он так отчаянно грезил и так истерично пытался забыть, зарывая голову в песок и втыкая в иссохший заброшенный курган, как надгробную плиту, маску Советника. Никого не пускать. Опасно. Не входить.

И мечется, носится, бежит, как оголтелый, по лабиринту, которому конца и края нет. И страшно это. И совестливо. И хочется закрыть широкими ладонями лицо, зажмуриться, сжаться и истинно уверовать, что все исчезло.

Джейс, честно, устал. Джейс отчаянно, до дрожащего в мольбе голоса, хочет спокойствия. Тишины. Штиля. Не пугающей пропасти, а невесомости. Левитации. Не падения.

Для головы, считающей, что отдых — губительная привычка, гул под черепной коробкой является симфонией к жизни. Тихо шуршащей мелодией, которая вроде бы и незаметна, но, когда необходимо, дает силы и задает ритм.

От алкоголя в голове материализуется звуконепроницаемый купол. Он пока шаткий, с зазорами, рацио все трепыхается, повизгивает, трусит, швыряет тезисами «обожжет» и «не надо», но…

Но.

Тишина под куполом влечет. Она маячит где-то здесь, на обозримом горизонте, сладкая такая и спокойная. Она гостеприимно распахивает метафоричные объятия и прелестно улыбается, дернув родинкой над губой. Манит к себе. Уговаривает довериться.

Закрыть глаза. Выдохнуть.

Покорно склонить голову.

И с приятным предвкушением позволить другому человеку взять контроль над собой.

Джейсу это нужно. Это терапия. Он хочет довериться.

Быть послушным. Быть мягким. Быть слабым.

Дышать глубоко и легко. Получать удовольствие от тишины в черепной коробке. Наслаждаться этим, вырвав у зудящей и особо осуждающей самого себя части разума условный болтливый язык.

У природы предпочтений истоки бесхитростны. Гиперконтроль в жизни (увертливой, непредсказуемой, масштабной) — прямой путь к полному и добровольному (осознанному и безоговорочному) подчинению в постели. Это закон. Джейс так считает и отчасти себя оправдывает.

Мэл, вот, была такой же. Это их роднило. Скачущие переменные, непредвиденные обстоятельства, что так и норовили сорвать к чертям идеально выстроенную картину мира — четкую геометрию, лейтмотив орнамента ноксианской прямоты и строгости — за этим глаз да глаз. Статус Советника клеймит и пророчит, не так ли? Требует четкого контроля. Выматывает не только физически, но и высасывает морально досуха.

И казалось бы, как в предлагаемых обстоятельствах, найти гармонию в столь важном аспекте выстроенных отношений? Очевидно же, неполярность, зеркальность, общая нужда должна стать первой трещиной в искусно залитом фундаменте.

Но. Кейт сегодня удачно это подметила.

Джейс по натуре был джентльменом.

Джентльмены предпочитают держать лицо даже с голой задницей. Джентльмены идут на поводу у своих невест, дав им то, что от них хотят. Заботы. Безопасности. Опоры. Силы. Джентльмены не могут просить о том, что дают сами. Иначе — парадокс. Парадоксы Джейс предпочитает только в науке, но уж точно не в сексе.

А суть потребностей Виктора Джейс осознал почти сразу, едва их крепкая духовная связь перетекла в физическую: неспособный контролировать внешние факторы, свое слабое и ломкое от жизненных невзгод тело, ему необходимо держать контроль в особо уязвимые моменты. Иначе страх укусит сознание. Иначе удовольствие очернит собственная слабость, налипнув налетом ненависти. Это тонкая грань, считай, лезвие.

И так работала гармония между ними.

И хоть когда-то давно их роли положения тел стерлись в попытках рассказать друг другу о многогранности получаемого удовольствия, хоть пестрая палитра любви давно смешалась из ярких пятен страсти и нежности, чувственности и потребности в одно огромное и высохшее пятно, их внутренние роли, в сущности, в мозгах, в психологической связи, закреплены и отлиты в металл:

Виктор контролирует. Джейс подчиняется.

Это закон. Закон, который Джейс — пьяный, освобожденный от мук совести, — счастлив исполнить.

Потому что даже после всего случившегося он продолжает Виктору доверять.

Джейс берет его за руку. Прохладная, едва влажная, узкая и изящная. Переплетает пальцы. Смотрит в глаза: тонет в расплавленном золоте. Чистом. Драгоценном.

Сердце заходится. Джейс улыбается.

Осторожно отводит Виктора к его же кровати. (Шаг у того мягкий, почти кошачий, неслышный). Утягивает за собой.

Отсвет от абажура чертит мягкой тенью по стене. Пропечатывает два силуэта: его — Джейса, — большой и резкий в размашистых движениях, приземляющийся на пружинящий матрас с нетерпением, как огромная клякса, и Виктора — изящно выгнутый росчерк, словно уверенно оставленная подпись.

Вид Виктора, забирающегося к Джейсу в постель с нежными затуманенными глазами — это фреска. Это венец красоты.

В голове Талиса наступает долгожданная звенящая тишина.

Виктор тянется к нему всем телом. Джейс разводит бедра, позволив чужим острым коленям запутаться и потеряться в пушистых полах халата. Виктор смотрит на него так, что тянет в груди сладко и радостно. Взгляд чуть подернутый дымкой вина и нежности; голову клонит вбок, отчего каштановый вихрь на макушке неспешно переваливается на другую сторону.

Тянется рука к лицу Талиса. Кончики пальцев — прохладные и тонкие — гладят вдоль виска, чертят вниз по скуле, колятся об заострившуюся щетину.

Приятно. Трепетно.

Джейс прихватывает узкое запястье, гладит большим пальцем выпирающую косточку. Целует в ладонь — щиплет от соли и собственной сухости. Закрывает глаза и не видит, но слышит, как Виктор едва-едва вдыхает.

— Какие мы ласковые, — шепчет Виктор, и его вторая рука скользит вниз по шее, за движением проносятся мурашки. Джейс втирается в ладонь, не в силах остановиться. — Нежные.

Джейс ничего не отвечает, лишь жмурится и крепче перехватывает чужую ладонь; целует снова: центр, выше, широко по пальцам, снова вниз, трется щекой и тянет носом, насыщая легкие дурманящим запахом чужой кожи.

— Ты на котенка похож, ты знал? — тихонько усмехается Виктор.

— Могу начать мурчать, если попросишь, — бормочет в его пальцы Джейс, надеясь, что не поедет крышей от удовольствия раньше, чем Виктор успеет попросить.

Вторая рука спускается к широкой груди, пальцы вползают под мягкий лацкан халата. Сердце тужится из-под ребер, такое горячее, бьется в узкие красивые пальцы. Джейсу кажется, что по грудной клетке ведут мягким мороженым, его любимым, сливочным с ванилью, отчего и пульс его начинает грозить слишком спешным ритмом.

Еще ниже — к солнечному сплетению, пока не тормозится в нахлестаных краях халата. Виктор клонится к уху Талиса, пока узловатые пальцы накрывают мягкий узел на поясе.

— Мурчать просить не буду, — легко прижимается тонкими губами к уху, шепчет так, что мозги вконец откисают, — но я попрошу тебя быть послушным.

Джейс выдыхает в голос. Ему кажется, что воздуха в комнате стало слишком много, что он не контролирует собственные легкие. Рацио — глупое, почти чуждое сейчас — неслышно вскидывается напоследок. А что, если зря? Что, если доверился зря? Что, если Виктор, возможно, опять предаст и уже готовит удар, откуда не ждали? Что он осудит и посмеется над ним. Тревога иррациональна, слепа, ощущается, как осколок — тонкий и маленький, — потерявшийся в лобной доле, но…

Но.

Виктор чувственно и неторопливо целует его, тянет завязки на халате. Обнажает Джейса двумя уверенными движениями, позволяя прохладному воздуху опустится на кожу невесомым одеялом.

Джейс жмет Виктора к себе крепче, чувствует сквозь поцелуй чужое немое заверение: «Все хорошо, я здесь, тише ты, не трясись», тянет с худой спины футболку.

Кожа к коже. Контраст температур. Звенящая тишина в голове. Сердце, секундами зашедшее в горклой тревоге, вновь отпускает. Джейс сдается добровольно.

Позволяет бледным рукам на собственном теле творить что им вздумается: гладить, сжимать, касаться, снова и снова, по кругу. Как вираж любимого аттракциона.

Боги, как хорошо.

Рука Виктора на внутренней стороне бедра. Сильные ноги сгибаются в коленях, раздвигаются шире. Джейс умоляет — дотронься. Пожалуйста. Пожалуйста. Прикоснись ко мне.

Мокрые поцелуи вдоль торса. Джейс сильнее зарывается затылком в большую подушку, гладит Виктора по голове, ощущает, как вдоль косых мышц жгут слабые царапины от коротких ногтей.

— Будь умничкой, — шепчет Виктор изнеженной коже прежде, чем накрывает ладонью пах.

Джейс судорожно глотает воздух, но это больше походит на задушенный стон. Он чувствует касания так, будто кожи у него вовсе не было, будто бы Виктор проник под нее, под мышцы, в кости.

Пальцы двигаются мягко, вдоль всей длины, проминают, едва касаясь, упругие вены, обхватывают и…

Губы касаются паха нежно. Теплые. Чувственные. Джейс чувствует поцелуй в самой уязвленной и восприимчивой к воздействиям точке на теле.

Он как сноп маленького фейерверка, стрельнувшего от паха к животу.

Влажно. Приятно. Прекрасно.

Виктор издает заглушенное (любимое) «м-мф», и Джейс судорожно ищет в изголовье кровати, за что зацепиться. Дергает тазом почти рефлекторно, сдавшись, доверившись чужим губам и языку. Приятно. Приятно. Приятн-ох-черт-да-да-вот-так.

Глубже, хороший мой. Да… Да! Ты мо-ох-жешь.

Виктор жмется губами к ласкающим пальцам, берет неспешный ритм, подкручивает кисть, считай, дирижирует джейсовым телом. Весь выпитый коньяк кружит потолок перед глазами. А если глаза закрыть — обострятся ощущения. Как на качелях, больших таких, на которых можно крутить «солнышко».

Собственные стоны Джейсу кажутся хриплыми и булькающими. В глотке сохнет от частого дыхания, Джейс не видит, но чувствует. Все. Абсолютно Все. Чувствует.

— Пожалуйста. Солнце. Умоляю, — он прерывисто дышит, ноги разъезжаются в призыве.

Виктор выстреливает взглядом из-под бровей. Хитрым, кипучим, он прошивает насквозь. Отрывается, чтобы коротко бросить:

— Тумба.

Джейс тянется неуклюжими руками. Бах. Верхний ящик — ворох исписанных тетрадей, катятся по дну покусанные карандаши. Бах. Бах. Средний ящик — аптечка, склянки, пилюли, блистеры, шприцы.

Шурх-шурх-шурх.

Да черт.

Где?!

Рот, издеваясь, чертит влажный след до середины. Руки у Джейса потряхивает. Виктор душит смешок, смотря на него искоса, но от ласки не отрывается, забавляясь лихой и тихой растерянности Талиса.

Бах. Бах. Нижний ящик. Есть. Среди аккуратно скрученных эластичных бинтов и пачек бумажных полотенец Джейс находит массажное масло. Рука предательски дрожит, сжимая тубу. Виктор, отвлекаясь от первоначального занятия, успокаивающе целует его запястье. Забирает.

Это волнительно. Это чертовски волнительно, но…

Но.

Джейс ведь уже доверился. А Виктор дал понять, что не посмеет это доверие нарушить.

Щелкает крышка. Запах лаванды щекочет сквозь забитые ноздри. Масло уже на пальцах. Они чуть блестят от тусклого света. Шуршат тихо-тихо, разогреваясь от соприкосновений друг с другом. Джейс теряется в звуках и ощущениях, едва теплые и скользкие пальцы касаются промежности. Чуть приподнимает таз, пятками четче вдавливается в матрас. Глубже движение. Между ложбины. Но не проникают. Пока что.

Только дразнят, мнут, массируют.

Щекотно.

— Ви. Ви. Ви, — задыхаясь, шепчет Джейс, спрятав горячее лицо в ладонях. Виктор лишь вопросительно дергает бровью. — Нежнее только, у меня никого… Ну. То есть. Давно не-…

— Я понял, — усмехаются в ответ.

Виктор телом тянется наверх, второй рукой убирает руки Джейса от лица. Талис подставляется под поцелуй. Язык и пальцы проникают в него одновременно. Джейса подкидывает. Виктор жмется носом ему в висок, шпарит глубоким дыханием, осеняет прикосновением губ, шепчет на ухо всякое. Хвалит. Умничка, Джейс, тише-тише, милый, тише. Все хорошо. Все хорошо. Расслабься.

Кладет вторую руку на член, катает выступившие капли естественной смазки под большим пальцем. Глубже пальцами. Движения навстречу друг другу. Джейс жмурится. Горло дергает от хрипа. Талис тычется горячими губами в бледную шею, дышит сквозь зубы.

— Да, хороший мой, давай, — речь Виктора тихая, почти мурчащая, в ней слышится искрящая улыбка, и он подставляет горло. Джейс послушно кусает, всасывает, мажет вязкой слюной по вкусной коже.

Виктор довольно вдыхает сквозь зубы и усиливает движение. Затыкает собой глухие бархатные стоны. Нижняя часть туловища Талиса его не слушается, чуть мечется, не зная куда податься. Мышцы горят и тянутся. Снизу хлюпает, сверху трется. Хорошо это. Невыносимо хорошо.

— Вик, я та-… мх-ф! — пыхтит Джейс, захлебываясь слогами, — Я… так кончу скоро.

— Оу, — подушечка указательного пальца, до того гладящая мелкие ребристые складки на уздечке, играясь с кожей на крайней плоти, вдруг замирает, тянется чуть ввысь и уже дразнится на уретре. — Не-ет. Рано.

Втирается, почти ввинчивает в маленькое отверстие, на грани легкой, почти невесомой боли, и Виктор тянется вниз, меняет пальцы на влажный и мягкий язык, прихватывает вспухшими от поцелуев губами головку и старательно вылизывает влажную слизистую языком, собирая и пробуя едва солоноватый, почти бесцветный вкус естественной смазки. Давит кончиком, а пальцами — сука, немыслимо, — двигает резче. Чуть гнет, призывно шевелит, будто манит, нащупав изнеженную точку, от прикосновения к которой, разряд электричества прошивает Джейса вдоль позвоночника. И снова. И снова. Так, чтобы импульсы дошли до затылка. Чтобы от пальцев и языка, таких ласковых, скользких и чувственных, в мозгах не осталось ничего кроме «еще» и «да».

Третий палец — мышцы горят — больше масла. Глубже, Вик, глубже, умоляю. Джейсовы руки давят на вихрастый затылок, пальцы теряются среди спутанных каштановых влажных волос. Бедра, ведомые, насаживаются резче. Он почти хнычет. Он забывает, как правильно дышать.

Виктор словно и не хочет растянуть удовольствие, а напротив — хочет его усилить до нестерпимой отметки.

— Хочу, — Джейс распахивает глаза, стискивает пальцы на затылке, ведет рукой и разрывает касание чужого рта и его члена. Перехватывает острый и мокрый подбородок. Жмет руку на челюсти крепче, пытаясь растормошить и наделить осмысленностью затуманенные глаза. Ловит взгляд. Золото убивает. Золото скудоумит словарный запас. — Внутри. Сейчас.

Виктор закусывает заалевшую губу, легко оборвав тончайшую паутинку слюны, что в приглушенном оранжевом свете была видна так четко, почти светилась. Джейс хочет его — такого — сожрать целиком. Пока Виктор вытряхивает себя из домашнего трико, Джейс с остервенением выпутывается из халата, отправив его в полет по большой дуге. Тот приземляется, укрыв рукавом подлокотник кресла.

Скорее. Умоляю. Я не могу больше ждать.

Ему чудится набат в мозгах. Ему хочется сорвать глотку в маятном сладостном стоне. Доверие искрится на концах проводов нервных клеток. Доверие позволяет телу дрожать от предвкушения. Перед Виктором, только перед Виктором, Джейс может показать себя таким.

Он, тем временем, юрко вытаскивает из-под слабо соображающей головы Джейса подушку, подпихивает ее под мощные бедра. Гладит по внутренней стороне. В касаниях и живительная прохлада, и закручивающиеся узлы напряжения. Так надо. Надо. Надо. Блядь, сейчас. Давай же.

Колени в стороны.

Наклон курчавой головы. Джейс почти ничего не видит кроме его размытого силуэта, что смотрит на него и улыбается.

Щелчок — масло — не томи, умоляю.

Он, гадина, дразнится. Трется головкой по ребристым мышцам, и Джейс уже готов кричать вслух.

Только рот распахивает для праведного: «Да ебанный твой, Виктор, рот!», но…

— Ах-х, ты ж!.. М-мх!

С непривычки больно. С непривычки Джейсу кажется, что все, что ниже пупка и выше ног, превратилось в сноп колючих и крупных искр, которые взорвались и обожгли его. Это лишь головка.

— Чщ-щ, хороший…

Виктор наваливается сверху. Да, тело его тонко и изящно, но в эту секунду Джейс не видит перед собой ничего больше. Будто бы и нет в этой вселенной больше никого. Только Виктор и Джейс. На всклоченной простыне. Жадно и тяжело дышащие. Влюбленные? Боги. Кажется, да.

Он сжимает руку на джейсовых губах. Двигается осторожно, будто боясь. Пальцы Джейса царапают от беспомощности и жгучей нужды. Спина, лопатки, по мягким ягодицам, они непослушные, они своевольничают, оставляя на нежно-бледном алебастре розовеющие полосы, но Талис не в силах приструнить собственные конечности.

Виктору ладонь щекочет еще один стон. Он приваливается лицом, целует, в забытьи, сквозь собственные костяшки, осеняет нос, скулы, помечает веки, и снова движение. И снова. И снова. Снова.

Джейсу кажется, что он умирает в этих размеренных и мягких толчках. Что сердце его останавливается, а душа возносится и парит над смявшейся и мокрой простыней, что единственное, что до сих пор держит его в материальном мире, — это сцепка с Виктором, крепкая, глубокая, сука, чувственная. И душа его горит и сияет подобно тысячам Солнц, и ощущения, стреляющие, салютирующие разносят простое тело в клочья. И этого так много. И от этого так легко.

Темп не ускоряется, но становится резче. Глубже. До костей пробирает. Виктор стонет. Убирает руку со рта Джейса, но все еще гладит его лицо, бережно убирая со вспотевшего лба налипшую челку.

Джейс задыхается, палит без памяти:

— Я лю-…

Виктор затыкает его поцелуем. Глубже языком. Кажется, в гортань пролезть хочет. Кажется, губы его отгрызть пытается. Джейс забывается на новом вираже из ощущений.

Ноги дрожат с непривычки. По телу неконтролируемым приливом разносятся волны, так, чтобы глаза закатывались, чтобы в движении потерялся счет времени, чтобы проснулись голод и жажда. Чтобы проснулось желание поймать ритм и нестись в нем вместе.

Джейс жадный, ему хочется большего. Прихватывает Виктора мощными руками и, подловив момент, переворачивает их обоих. Виктор с ошарашенным восторгом хлопает длинными ресницами и позволяет Талису оседлать собственные бедра.

Четко устроиться на коленях, зажав узкий таз своим ногами, добавить масла. Осторожно примериться. Откинуться телом назад. Опуститься. Забыться в чавкающих шлепках под бедрами, сконцентрироваться только на горячем и твердом внутри себя, дать прочувствовать это каждой клеточкой тела.

От масла руки скользкие. Гладят по бледной груди, задевают ареолы и крохотные бусины твердых сосков. Виктор хрипло откликается. Сам тянется к мощному торсу, мнет пальцами играющие мышцы. Вдруг подхватывает руку у груди и призывно тянет к узкому горлу. Надави, Джейс. Будь умничкой.

Джейс подчиняется. Двигает бедрами спешно, давит пальцами, пока прекрасное лицо внизу не начинает стремительно пунцеветь. Отпускает. Судорожный вдох. Виктор закатывает глаза и улыбается. И повторить. Повторить-повторить-повторить.

Игра по слабым точкам.

Насытившись одной забавой, Виктор тянет руку к члену Джейса для следующей. Да, он знает, как сделать хорошо. Он пользуется этим знанием абсолютно бессовестно, уперев собственные ноги в матрас и взяв более устойчивую опору для собственных движений. Ведет кулаком быстро, в такт, распалив Талиса окончательно. Совсем немного, ну же, и…

— Давай, Талис, — охрипшее, дрожащее, — сделай это для меня.

Член в кулаке крупно дергается, окропив взмокший белый живот россыпью жемчужных густых капель. Виктор поднимает глаза, полные золотистой дымки:

— Умничка, — тянет испачканные пальцы в рот, не разрывая зрительный контакт, и от этого зрелища Джейс запрокидывает голову, сорвав с губ громкий стон, чуть откидывается назад и исступленно двигается так часто, как только способно его размаянное оргазмом тело.

Виктор подтягивается к нему, прижимается в полуобъятии, крепче держит за бедра и помогает своим движениям. Пара толчков — глубоких, до упора, чудовищно приятных — и Джейс чувствует, как Виктор начинает дрожать целиком.

Джейсу слезать с него не хочется. Жмет в кулаке вьющиеся на макушке волосы, запрокинув голову, и целует мягко.

Отвечают слабо. Лениво даже. После оргазма Виктор, обычно пару минут, еще не здесь. Виктор заваливается обратно на матрас, Джейс следом, от приземления смешно. Аккуратно слезть, все-таки, придется.

— Осторожнее, — шепчет Виктор в его губы, едва тот привстает, — да, вот так. Ложись.

Худые руки гладят неспешно. Стирают пот с лица и шеи, жмут пальцы на боках. Джейс отвечает касаниями между лопаток. Помнит ведь, что эта часть спины особо чувствительна, и Виктор смешно дергается от прикосновений.

— Джейс, — в шепоте смешливый укор.

Лоб в лоб, трется кончиком носа, он — сама нежность и ласка прямо сейчас. Джейс счастлив. Джейс опустошен досуха и чувствует с ч а с т ь е в приятно гудящем теле. Виктор целует поочередно чужие глаза, щекочет собственные губы слипшимися телячьими ресницами. Припечатывает сонливость под губами.

Джейс не замечает, как проваливается в приятную дремоту и как та резво превращается в опьяненный и пустой сон. Комната под закрытыми глазами хоть и качалась, но с руками Виктора на собственном теле Джейсу кажется, словно его убаюкали.

***

Поспал Джейс, от силы, часа три-четыре. Ровно в пять утра (взгляд первым делом цепляется за настенные часы) бодрость духа будит его тошнотворным хуком в челюсть и точечным пинком в живот.

Зад тянет — пиздец.