Часть 7. (1/2)

***

— Ну я же не мудак?.. — Джейс, правда, пытается звучать тезисно, но голос подрагивает вопросом.

— Не мудак, — хмыкает Вай, дразнясь перед носом крутящейся в ногах Бэтти маленьким желтым мячиком. Звучит она мудро. И в должной степени хладнокровно. — Ты — долбоеб, Джей-Джей… Апорт!

Мяч по впечатляющей дуге летит вглубь парка «Валлис Виридис», ближайший от центра, но недостаточно популярный, чтобы быть переполненным из-за проходящего в данный момент парада военной славы Пилтовера, что развернулся от главной площади Прогресса и должен растянуться вдоль истока Амбулат Авеню.

Пока что, на время торжества, отдыхающих здесь не так много, но уже через час все граждане, отсмотревшие парад, ломанутся сюда, опустошая запасы мороженого, лимонадов и сладкой ваты у местных торговцев. А до тех пор по парку гуляют немногие: такие же собачники, как Вай; старики, чинно читающие «Вести Пилтовера»; стайки подростков да блуждающие по плиточным тропкам мамаши с колясками.

Вай заглянула к Джейсу домой ближе к десяти утра, когда Мэл упорхнула на центральную площадь, готовясь к новому показательному выебону (с пушками, свистоперделками и пиф-паф-бабахалками) перед дорогими иностранными гостями. Джейс же, все еще пользовавшийся благами внезапных «выходных», намеревался отправиться в Историческое Здание — разобрать макулатурный хаос, стихийно образовывавшийся у него на столе, и закрыть, наконец, вопрос с набившими оскомину хекс-комбайнами для Хоскеля («всего пару бумаг, советник Талис…» — и под маленькой ладонью Виктории легким движением взрастает монструозный бумажный Таргон). Тогда Джейс подумал, что ничего страшного не случится, если на работе он покажется ближе к полудню, пропустив объездные пробки. Вай же нужно было дождаться свою Героиню, для которой парад — досадное исключение в веренице выходных. И парк они выбрали замечательный. И погода, жутко солнечная и весенняя, шептала жизнерадостностью. Даже радуга сраная зависла идиотской улыбкой на вырвиглазно синем небе.

Вот только майский воздух, полнящийся запахом цветущих каштанов, диссонирует со скребущимися кошками на душе. Те, блохастые, орут, что мартовские.

Бэтти звонко гавкает и несется за мячом. Джейс провожает ее задумчивыми глазами.

— Почему долбоеб?

Вай звучно фыркает, как ретивая кобыла.

— Вся вчерашняя работа Бэт под хвост. Капкейк расстроится, узнав о результате. И, скорее всего, посетует, что не осталась с вами… Свечку держать.

— Иди ты, — совсем ребяческое раздражение дуется в нем, как воздушный шар, полный гелия.

— Ну что «иди ты»? От правды не убежишь. Ты решил выбрать путь пожирания кактусов.

— Мэл не кактус.

— Тебе знакомо понятие метафоричность? Осел.

— Да перестань ты меня оскорблять!

Бэтти, довольно виляя хвостом с зажатым мячиком в пасти, возвращается к ним. Вай хвалебно треплет ее за ухом и вновь кидает мячик:

— Апорт, моя девочка! Я ослов оскорбляю, Джей-Джей. Простите, ослы. А тебя не прощаю за то, что ты решил выбрать все это пижонство, кренделя, кружева и ебучую корону на твоей тугой, оставив Виктора дома в слезах. Жестокий ты хрен.

Мелодичный голос Вай, кажется, фальшивит мимо гармонии. Джейса корежит от ее слов. Излишне правдорубных слов.

— Вай, ей-Жанна, я не… — ну, что, «я не»? Она же права. — Все-то у тебя просто! Выбор в реальности может казаться труднее, чем на словах. Ты разве не понимаешь, что на кону стоит моя репутация? Все, чего я добился? Сама Мэл, в конце концов! Она тебе не обычная обманутая женщина, она Советница с огромным стажем и гигантским влиянием, а Виктор… Виктор…

Джейс тяжко вздыхает, теряя весь свой словарный запал. Касается кончиками пальцев переносицы, жмурясь и подбирая нужные слова.

— Виктор — это тень прошлого. Люди сходятся и расходятся, — текст звучит отчасти даже мелодично, будто заученный и отрепетированный. — Так бывает. Зачем мне гоняться за призраками прошлого?

Вот только кому именно он это произнес?

Вай не выглядит шибко впечатленной:

— Сложность выбора определяешь ты сам, — она говорит это излишне небрежно, засмотревшись на Бэтти, что, бросив охоту за мячом, заприметила на пузатом каштане пятнистого кота. — А менять свою позицию в каких-то вещах и свои ранее принятые решения — нормально.

— Ты будто не понимаешь, — с тихим отчаяньем протестует Талис.

Ну как же? Как же? Он ведь уже определился. Зачем она пытается его переубедить?

— Я-то понимаю. Больше, чем ты себе можешь представить, — Вай оборачивается на него. В ее светло-голубых, почти стеклянных, глазах так много спокойствия и серьезности, что это даже слегка пугает. Молчит немного, собираясь с силами, и признается: — Пау-пау, или как ее прозвали, Джинкс — моя сестра, Джей-Джей. Родная кровь. Заунитская.

Она дугой обводит взглядом зеленый парк и выжидаючи приподнимает брови, и Джейс видит в этом жесте прямой призыв:

Посмотри, где я, Джейс.

Пойми, с кем я связала судьбу.

Вспомни, о том, кем я являюсь.

Осознай, от чего, от кого, мне пришлось отказаться.

Ради любви.

Джейса колет стыд в корень языка. Щебечущие птицы и безмятежный шум парка заполняют повисшую паузу для размышлений. Талис совестливо отводит глаза, подмечая, что носы лакированных туфель угвазданы соком травы.

— Как… как вы справились с этим? — спрашивает он, сглатывая сухость во рту (Надо бы кофе ее угостить…).

— Разговаривали, — опять этот небрежно-насмешливый тон. — Долго. Много. Да, ругались, да, плакали — куда без этого? — но в конечном итоге пришли к гармонии. Да, нам обеим пришлось чем-то пожертвовать, чтобы быть вместе. Но мы обе счастливы. И да, Джей-Джей, рот нам дан, чтоб говорить, а не только… — мимо них на высокой скорости проносятся пара веселых сорванцов, под далекий оклик зазевавшейся неизвестной матери. — Целоваться.

Она, очевидно, зацензурила первоначальную мысль.

Свои слова Вай ободряюще подтверждает простецким хлопком по плечу. Ее героизм ложится тенью на вконец раскисшего Джейса.

— Да не могу я так, — шепчет он повержено.

— Конечно, ты ж мужик, — усмехается Вай и крепче треплет его плечо, почти как Бэтти за ухом, — вы, мужики, вообще словами через рот разговаривать не умеете… Бэт! Фу! А ну брось! Брось, кому сказала!

Она отпускает его руку, оставив на коже сквозь ткань рубашки и пиджака сдавленное, полное поддержки ощущение, и стремительно двигается в сторону Бэтти, что, кажется, пыталась сожрать найденный среди травы мусор.

***

В своем кабинете он оказывается ближе к часу дня. Досадное опоздание случилось из-за того, что вернувшаяся с парада Кэт еще сорок минут компостировала ему мозги на заданную тему и в красках, со всеми душещипательными подробностями, объясняла, почему он мудак; а оставшиеся двадцать минут были потрачены на зарекание от алкоголя, особенно в компании друг друга.

«Ты же сказала, что будешь на моей стороне в любом случае!»

«Я солгала! Распни меня за мою бесстыдную ложь прямо здесь и сейчас, но я от своих слов не отказываюсь!»

Распинать ее ему не хотелось — Джейс с ней неохотно согласен, — а вот себя угандошить хочется все больше.

Ну неймется ему, хоть кол на голове чеши. Под грудиной чешется и заполошно переворачивается. Дышать, если начать думать, тяжко. Это пугает. Джейс зарывает голову в гору бумаг, подальше от внутренних ощущений.

А со стола бесстрастными чернильными глазами на него пялится бумажное чудовище. Отродье бюрократии, убивающее в Талисе все краски жизни и творческое начало. А ведь он просто хотел вплоть до деменции изобретать всякие классные штуки и делать жизнь людей лучше, а не раздувать «писательскую» мозоль от собственного автографа.

Когда Виктория (предварительно постучавшись) в девятый раз открывает дверь его кабинета, держа очередную стопку документов, Джейс смотрит на нее с нескрываемой обреченностью.

— Это последние, — заверяет она его, возводя на бумажных небоскребах пару новых ярусов. — Здесь документы по безопасности: противопожарка, охрана труда, вот это вот все. О! Договор со страховой компанией тут отдельно в синей папке лежит и… так, вроде все. У вас будут еще поручения?

— Нет, это все, — Джейс наугад берет подшитую стопку листов, им оказывается приказ о назначении ответственных лиц металлургического завода «ПЭМК», одной из «дочек» империи Ириуса Болбока.

Впору очки начать носить — официально-деловой текст с мелким шрифтом и кучей номенклатурных безжизненных оборотов навевает лишнее напряжение в глазах и скуку.

— Может, чайку Вам сделать? — нерешительно (и неожиданно) спрашивает Виктория, озадаченно наклонив голову.

— М? — Джейс отрывается от документа.

— С мятой и чабрецом, — поясняет она с готовностью. — Вы уж простите, вид у вас какой-то, э-эм, бледный?

От ее слов бровь Джейса скептично лезет на лоб.

— Бледный. Впервые слышу данную характеристику в свой адрес.

— Я имела в виду, — ее щеки покрываются пристыженным румянцем, — серый…? Блеклый? Короче, чай Вам сделать?

— Сделайте, будьте любезны, — он, правда, пытается не улыбаться, но актер из него отвратительный.

Она, оконфуженная, пулей вылетает из кабинета. Джейс погружается в работу, продираясь сквозь изобилие излишне перегруженных словарных конструкций, полных повторений и сухого официоза. Не то чтобы Джейс был любителем художественности текста, но его восхищала строгая симметричность и прагматичность учебников по точным наукам. В них была красота, градация, как у конструктора, а здесь — лишь горы словарного мусора, на дне (подчеркнутом) которого должна обязательно стоять его подпись.

Десятое явление Виктории он почти пропускает мимо ушей, зато до носа дотягивается запах горячего чая.

— Что ж, — тихонько говорит она, — если поручений для меня больше нет, то я отправлюсь в химчистку, заберу Ваш костюм для закрытия Недели Прогресса.

— Да-да, идите, — рассеяно роняет Джейс, будучи с головой погруженным в работу.

Она вроде бы и не волк, но Джейсу в лес убежать хочется. Подальше от этой рутины. Подальше от обязанностей Советника. Подальше от себя самого.

Отчеты, приказы, договоры, документы: смета затрат на производство, бюджет проекта с разбивкой по статьям, план закупок материалов и комплектующих, договор с поставщиками сырья и материалов, заявка на финансирование, план производства с указанием сроков, график загрузки мощностей, производственный регламент, технологическая инструкция для рабочих, план модернизации производственных линий — первый марш-бросок Джейс стоически рвет когти, даже не притронувшись к чаю, и разбирает в рекордные три часа и девятнадцать минут.

Кадровые документы — штатное расписание дополнительного персонала, договоры с подрядчиками (слишком дохера подрядчиков), программы обучения персонала, должностные инструкции новых специалистов — даются уже с толкача, словно забуксовавшее колесо экипажа в трясине.

От экологических документов Джейс готов уже нервно смеяться: оценка воздействия на окружающую среду, план природоохранных мероприятий, расчет выбросов и отходов, паспорт экологической безопасности. Конечно-конечно, эко-Пилтовер — город будущего. Заун смеется три раза.

На блоке бумаг логистики (уже подписанные Советницей Кирамман) и стандартизации Джейс задается риторическим вопросом, неужто профессор Хеймердингер, который до назначения Талиса был не только Главой Совета, но и был ответственным за весь научный блок Прогресса Пилтовера, разбирал это все в одиночку, не забывая при этом вести лекции и быть ректором академии?

Йордлы вообще спят?

Ах, точно, у Хеймердингера был на подхвате Виктор (по крайней мере, в Академии) до того, как заболел и в последствии уехал в Ионию. Так, ладно. Сам дурак, что опять подумал.

До фундамента разобранного небоскреба, состоявшего из канцеляритов и отчаянья, Джейс доползает с гудящей головой. Вот уж воистину, чтобы отвлечься от боли открытого перелома ноги следует сломать мизинец.

Блок Технических документов, судя по его положению, ждет его внимания уже несколько дней и смотрит щенком, брошенным на дороге в промозглый февральский вечер. Джейс смотрит на него так же. Простите меня, малыши мои, вы ж мое спасение, я вас на сладкое берег.

Джейс почти любовно гладит стопку бумаг, пробегается взглядом по техническому описанию хекс-комбайна (надо бы другое название придумать, но это уже задача пиар-отдела), с чертежами и схемами, подробнейшим руководством по эксплуатации, спецификацией комплектующих — вот оно, вот оно! Новое дитя Талиса. Одно из многих, что у него еще будет.

А на самом дне, как вишенка на торте, самый первый попавший на стол документ. Патент на изобретение. Тут уж просто подписью не обойдешься. Тут печать его нужна. Его — не Советника, а Создателя — личная.

Джейс лезет в ящик. Пусто. Второй — тоже. Третий — аналогично. Бегло осматривает интерьер кабинета, уж приметная она, с оснасткой из лакированного красного дерева и латунным клише.

Куда запропастилась — неясно.

Он выглядывает из кабинета, надеясь застать Викторию за своим рабочим местом. Но и ее на месте нет. Джейс хлопает себя по лбу: точно. Химчистка, праздник, пробки. Еще и в какую-нибудь кафешку заглянет по дороге. Черт.

Джейс пытается вспомнить, когда и где пользовался печатью в последний раз. Его чуть в холодный пот не бросает — лаборатория. Виктория две недели назад умудрилась подсунуть ему первую стопку управленческих документов. Там ее и оставил, кинув в ящик.

Да блядь. Нет. Нет-нет, в лабораторию никак нельзя. Там Виктор. И отправлять за ней кого-либо — тоже, все-таки количество человек, кому он бы ее доверил в руки, не такое уж и большое: он да Виктория.

Джейс для надежности наворачивает три круга по кабинету, окончательно убеждаясь, что печати нет.

Что ж, ладно. В конце концов, я взрослый мужчина. Я смотрю неприятностям и тревоге смело в глаза. Я просто заберу эту ебучую печать и вновь вернусь в кабинет.

Он почти злится. Он стремителен и быстр, как настоящий паровоз, несущийся на всей мощи топки. Лифт, напуганный белбой, нужный этаж, «Цинь-к!», кишкообразный коридор, в котором топот собственной подошвы прихлопывает по макушке, двустворчатые двери…

Это музыка там играет?

Джейс отпирает дверь, да так и врастает подошвой в пол, как припаянный и обомленный. Из рупора патефона поскрипывает и хрипит джаз. Ритмичный, похожий на джайв, хоть Джейс особо в поджанрах не разбирался. Звук идеально раскатывается по лаборатории, а рядом с патефоном стоит и сам Виктор.

И, кажется, он только что танцевал.

Звук отворившихся дверей его вспугивает: он замер, покачиваясь на ногах, дышит часто, неглубоко, словно дух переводит, и смотрит на него диковато и всполошено.

Через мгновение он, робея, закрывает спиной патефон, смотрит искоса, явно смущенный видом озадаченного Талиса.

И в жопу идут все его стремления проникнуть в лабораторию незаметной щучкой, схватить печать и убежать, поджав хвост.

Ему ведь не показалось?

Джейс нарушает повисшую паузу, не подумав:

— Ты что делаешь?

— Танцую, — отвечает Виктор испуганно, хоть и страх его уже начинает таять, будто обнажая небрежность… и злость.

Танцует. Танцует, блядь! И хватило же ума сказать это так, будто делает что-то обыденное. Вот уж нет. Уж точно не для Виктора. Он его за идиота держит?

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь? — желчность куда явственней.

Она его тень и след. Он умудряется нахохлиться, как воробей (они, кстати ходить, как все птицы, не умеют — только прыгать, и такие же растрепанные, как Виктор сейчас), скрестить руки на груди и взглянуть исподлобья, глубоко закатив глаза.

В воздухе витает то ли раздражение, то ли натуженность мыслей. Напряжение чувствуется кожей.

Виктор дергает ползунок громкости на патефоне, окончательно заметая следы собственного проказничества.

Джейс вздыхает коротко и поясняет медленно, как ребенку с синдромом в умственном развитии:

— Это непроизвольная реакция на событие, выбивающееся из привычной картины мира, — и добавляет уже куда человечней: — Просто это выглядит… немного… дико?

— Ах, ну прости мое дикарство, — его сарказм не вспенивается восклицанием, а звучит по-сучьи снисходительно, будто бы ребенком с синдромом был уже Джейс. — Мне нужно заниматься физиотерапией минимум сорок минут в день, вне зависимости от обстоятельств. За неимением коврика для йоги, я танцую. А ты прервал меня.

— Ковриком для… чего? — слово это, явно иностранное, Джейс уже слышал, но вот, хоть убей, не помнит откуда, и что оно обозначает.

— Того, чем я бы смог эпатировать тебя до сердечного приступа и помутнения рассудка, — чеканит Виктор, благоухая в тоне уже неприкрытой издевкой, озлобленной такой, желчной. — В шпагате.

— Ты садишься на шпагат?

— Иди. Нахуй. Джейс.

Но, раздраженно-вспыльчиво отмахнувшись, Джейс идет к столу. Печать ждет его в ящике.

Пусть канет в Бездну его тщедушное любопытство и привычка задавать неуместные вопросы. Пусть канет в Бездну все это, пусть просто… Все станет, как прежде. Джейс чувствует, как его силы приближаются к критической отметке.

Голова уже болит от этого дерьма.

— Я улетаю завтра.

Голос, с характерно звонкой «р», чуть громче нужного, чтобы Джейс точно смог это услышать. Виктор стреляет точечно между лопаток, ломая седьмой позвонок.

Джейс застывает, как дурак, с протянутой рукой над выдвинутым ящиком. На него смотрит красная ручка из лакированного дерева, а от лопаток стекает к пояснице мороз.

Сотня кадров его будущей жизни, пустых по смыслу, но переполненных обыденных будней советника, Мэл в свадебном платье, свист салюта и небо-небо-небо, бесконечное, кристально-чистое небо с удаляющимся дирижаблем. Пустая лаборатория. Тихая гавань, избавленная от страстей. Пустота. Пустота. Пустота. Все исчезло.

Мысли материальны?

Джейс оседает на стул, не чувствуя, но слыша скрип собственных суставов.

Джейс понимает, что своим утренним уходом сделал ему больно, но он понятия не имеет, каким образом Виктор умудряется сделать еще больнее в ответ.

Шарнир крутящегося стула скрипит чуть громче, чем колени. Джейса хватает лишь на еще один кретинский вопрос невпопад:

— Куда?

Глаза поднимаются тяжко. Плечи давит центнер то ли золота, то ли пирита. (Между ними нечто большее, чем расстояние в десять метров, — между ними стены, истерики и годы — издалека не разглядеть, как ни пытайся.)

Уголок тонких груб дергается в слабой полуулыбке:

— Тебя это уже не касается.

Прав.

— Зачем тогда сообщаешь?

«Чтобы ты знал», — читает он в глазах Виктора. — «И подавился».

— Посчитал необходимым сообщить научному партнеру о своем бессрочном отпуске. Хеймердингер уже в курсе, мое заявление у него на столе с сегодняшнего утра. Знаешь, — он цепляет его внимание нажимом в интонации, пришпиливая Талиса еще сильнее, — мне сделали предложение! Я просто не мог отказать.

— Какое предложение? — шепчет Джейс, пытаясь соображать.

Картина мира, возможные сценарии, все одновременно мешается в кучу и разъезжается в сознании, путается, перебивает и наслаивается друг на друга. Уезжает? Хвала Богам? Как, куда, зачем? Камень с души? Из-за него? Или не врет? Что за предложение?

Самосбывающееся пророчество — прочитанное когда-то на первом курсе Академии в одну из ночей в подготовке к зачету по философии. Решение всех проблем — подарок судьбы, так небрежно кинутый ему в спину, прямо сейчас разворачивается перед носом, но почему Джейсу кажется, будто ему выдернули когтистой лапой кусок легкого и он не может снова дышать нормально?

— Научное, — Джейс готов поклясться, что чувствует издевку, — какое же еще предложение мне могли бы сделать?

А гений нынешнего поколения — дурак.

Джейс молчит. Виктор хватает со стола кружку с кофе и, наслаждаясь тишиной и произведенным эффектом, самодовольно прихлебывает.

— В любом случае, — продолжает он, мечтательно мотнув ей в воздухе, — предложение слишком выгодное, чтобы его упускать. Мы же с тобой прагматики. Не лирики, да. Давай отметим этот изящный выстрел, убивший двух зайцев, — он оборачивается к столу, ставит сколотую посудину с талисовским портретом и тянется руками к затихшей пластинке на патефоне. — И нас.

Джейс следит за ним, не отрываясь: зрение, обманутое сдающим сознанием, подводит, изящная спина дрожит неровной кардиограммой.

Виктор хмыкает, приложив кончик указательного пальца к подбородку. Снимает с проигрывателя старую, бережно запеленав ее в потертый конверт, лезет в свой ящик — там, Джейс помнит, лежит еще стопка конвертов,— находит другой.

Движения так же показательны, сколь грациозны. Виктор знает, что за ним наблюдают, не в силах отвести взгляд.

Пальцы скользят по винилу. Виктор сдувает мелкую пыль и не протирает — гладит новую пластинку. Небрежно ставит в проигрыватель.

Звук сначала шуршит недолго тишиной, но затем из рупора льет протяжно труба. Хор сладкоголосых девушек с бэк-вокала поет на неясном языке. Ритм развязный, полупьяный. Кажется, эту пластинку Джейс притащил ему с Пилтоверской барахолки лет восемь назад. Или Виктор сам купил ее в лавке старика Джо в Заунском Паучьем перекрестке? Он рассказывал, что по-юношеству тарился только там. Память уж подводит.

Ему хочется танцевать. Кофе, приконченный двумя глотками, наверняка согревает горло с высоко подпрыгнувшим кадыком и обволакивает желудок медленно, как мелодия, защипав терпкостью. Виктор небрежно ставит кружку на стол, отвернув портрет Лица Прогресса к стенке, пусть, мол, не подсматривает.

Джейс следит за каждым движением. Виктор прикрывает глаза, запрокидывая голову, когда мелодия разгорается в тактах. Ему нравится. Это выражение лица Джейс видел в среду, подсвеченное отблесками театральных софитов. Слегка покачивает острыми плечами. Словно колет углами собственного тела неповоротливый теплый воздух. Глаза не открывает. Кажется, вовсе не обращает на Талиса внимания. Он стоит на ногах не твердо, но жаждуще. На шкодливого подростка похож, который принялся воплощать в действие наивную шалость. Чуть качается вслед движениям бедер. Свободные руки куда вальяжнее и четче двигаются в ритм. Ему нравится. Ему так нравится. Прячет улыбку в плавных кивках головы. Щурит глаза, подсматривая, все же, проверяя реакцию.

Песня разгорается: это ода смирения с поражением. Это бессилие перед неотвратимостью жизни и вселенской несправедливостью. А что еще волен делать человек, если уже все предрешено? Коли на горизонте маячит неизбежный финал, который не нравится, но не изменим, остается только танцевать. Теперь Виктор это может. И это завораживает. Виктора ведет вслед за музыкой. Он пританцовывая подходит к Джейсу. Цепляет двумя пальцами чужой красный шейный платок. Чуть тянет на себя.

Джейс недвижим, лишь бровью задумчиво ведет.

Ты как будто ненастоящий.

Ты как будто мой тающий сон.

Все так ведь удачно складывается. Все тревоги Джейса рассосутся завтра. Джейс останется здесь один. Покроет толстой пылью нарывающую рану на совести. Будет конченным мудаком, но заживет. Как и хотел. Как выбрал сам.

Отчего ж так тоскливо-то, Господи.

Виктор чуть поджимает губы и тянет мягко, уговаривая:

— Да брось, — он наматывает полоску ткани на фаланги пальцев, подмечая их контрастность. Вишня на снегу. Кровь с молоком, — мне всегда хотелось потанцевать с тобой. Уважь. Пожалуйста. Прощальным подарком.

И действительно. Они никогда не танцевали вдвоем. Виктор, по памяти Талиса, в принципе не танцевал; так, мог покачивать головой да плечами трясти, сидя на стуле во время работы в лаборатории, если музыка уж сильно нравилась. С больной-то ногой особо не попляшешь. А сейчас Виктор учится заново жить. Учится вроде бы незначительным мелочам, давно разменяв четвертый десяток лет. И вот в такие моменты кажется совсем мальчишкой. Молодым, наивным таким, и счастливым.

Его тонкий стан качается упругой розгой. Он улыбается мило и бессовестно. Просит одними глазами: «Ну, пожалуйста, Джейс…». До чего заразительная картина.

Джейс слаб волей и зеркалит его улыбку. Встает неторопливо, словно подачку делает, хоть и Виктор игнорирует чужой вздох, полный снисхождения.

Призывно поворачивается к Талису спиной. Разводит руки в разные стороны, танцует, притаптывая ритм ногами. Вальяжно и неспешно, как мог танцевать расслабленный после тяжкого дня человек. Талис вторит его движениям несмело, входя во вкус постепенно. Виктор чувствует тепло от тела Джейса сквозь слой хлопковой рубашки. Близко, но не касаясь. Улыбается с сытостью, довольный такой, тихонько подпевает на тарабарщине. Как бы случайно подается назад, встречаясь лопатками с чужой грудной клеткой.

Двигаются в унисон, повторяют друг за другом. Виктор оглядывается. Этот взгляд из-за плеча Джейс много лет назад старался запечатлеть в своем блокноте в самых нежных набросках, выведенных со всей любовью, но все равно не мог достичь и передать всей красоты оригинала.

Он ведь как с картины сошел. Его всегда хотелось рисовать.

Муза — науки и искусств, — вдохновляющая на невообразимые подвиги. Избавленная от оков слабости и несовершенств собственного тела.

Давнишняя голубая мечта, от которой тянет в груди тонко и стыло, что невольно прикрывались глаза.

Джейс касается теплой ладонью холодных пальцев. Поворачивает Виктора вокруг своей оси, застопорив так, чтобы они оказались лицом к лицу.

Виктор скользит взглядом по лицу. Любуется. На белой-белой коже проступил румянец (от кофе? От Джейса?), насыщая черные родинки.

Пальцы чешутся от желания их коснуться. Джейс притягивает Виктора к себе поближе. Первый и последний танец. Прощальный подарок. Завтра в этой лаборатории будет танцевать только пыль, вальсируя в воздухе в теплых лучах майского солнца.

Тот мостит руки на крепком загривке Талиса, выдыхает, когда Джейс ведет от талии по узким бедрам. Задает ладонями новые витки их движений: Виктор охотно слушается, он гибкий и податливый, как пластилин.

И нет в нем стыдливой и ненавистной ему скованности движений, он плавен и свободен, абсолютно здоров и предлагает себя раскрытой картой.

«Я знаю, что ты впечатлен», — читается в озорливо-гордом взгляде.

Камень на душе рассасывается от неторопливых вальяжных движений. Дышать легче. И будто нет ничего за пределами этой мелодии. Будто нет ничего в голове Джейса. Будто так и должно быть.

Холодные ладони касаются крепкой шеи, пальцы ласкают лицо неспешно. Виктор привстает на мыски, медленно вползая в пространство Джейса. Их ноги все ближе и ближе друг к другу. Их лица все ближе и ближе друг к другу. Талис все крепче сжимает чужие бедра, охотнее гладится и подставляется.

Виктор шевелит губами, беззвучно подпевая. Шпарит дыханием с нотками горького кофе (с корицей?) по волевому загорелому подбородку. Его взгляд живо мечется между глазами Джейса. Спускается к губам и тут же возвращается. Почти случайно.

Джейс душой чувствует, как пресловутый кипяток хлещется изнутри грудной клетки. И жарко, и волнительно, словно им снова двадцать.