Часть 3. (2/2)
— О, не смей делать это свое выражение!
— Это мое лицо! — огрызается Виктор, взвинчиваясь и шипя как кот, которому хвост дверью прищемило. — Я пытаюсь исправить то, что сделал. Я… Я извиниться пытаюсь, а ты…
— Мне теперь вприсядку станцевать от радости, что ты решил извиниться? — Джейс чувствует, как молоток чешет руку в прямой угрозе. Он швыряет его в сторону, от греха подальше, Виктора дергает от грохота. — Или сальто?
— Для начала можешь просто пойти навстречу и выслушать меня.
Джейсу смеяться хочется. Стакан кофе рябит перед глазами тонким и секундным умилением, дергает в нем на уровне тайного и забытого желания, слабую точку в нутре давит, но тут же вызывает жгучее раздражение. Гнев. Манипулятор сраный. Знает Джейса как давно остопиздевшую пьесу для механического пианино. По старым аккордам бренькает с легкостью и ждет от Талиса прощения.
Какая мразь, все-таки. Искренне верит ведь, что сработает.
— Нет, лучше ты просто нахуй пойдешь. Вместе со своим стаканом и попыткой извинения.
Виктор зеркалит его раздражение, но старается держать себя в руках. Взмахивает патетично руками, не выдерживая:
— Это просто кофе, Талис!
Джейс настигает его в два шага. Нихуя это не просто кофе. Виктор не пытается отступить, но голову свою отклоняет чуть назад, чтобы смотреть на него прямо. В глазах плещется негодование и злое любопытство. Талис машет рукой единожды, опрокидывая несчастный стакан со стола.
— Подавись им! — плюется Джейс. Виктор лишь щурит раздраженные глаза сильнее и следит за ним неотрывно. — Ты правда думал, что это исправит ситуацию? Тебе пятнадцать? А дальше — что? Мизинчик предложишь? Или что вы там делаете в своем Зауне, когда лажаете?
— Уж точно не строим из себя жертв, как это делаете вы, сраные пилти.
Сучонок. Взвинчивает Джейса еще сильнее, и чувство это похоже на раскаленного ужа, что вьется вокруг каждого ребра в грудной клетке. Клеймом раскаленным в легких чувствуется.
— Это я-то жертва? Жертва?! Я в отличие от тебя просто пытаюсь переварить и пережить то, что случилось. Но тебе всегда, ВСЕГДА, было глубоко насрать на меня и мои переживания!
Вот тут-то Виктор и осекается. Удивленно моргает, пытаясь возразить:
— Я не… блядь, — на лице отображается осознание собственной неправоты. 1-0 в пользу Джейса.
— Ха, — зло усмехается он, — ты ведь сам прекрасно знаешь, что я прав.
— Нет, это не так, — упрямится он. Они пепелят друг друга взглядами несколько секунд, но вдруг в Викторе будто что-то ломается. Он суетливо рыщет глазами по окружению, в надежде за что-нибудь зацепиться, лицо морщится не то от злобы, не то от негодования, и он поспешно одергивает откровенно забычившего Талиса в отчаянной попытке достучаться, — Джейс, послушай, пожалуйста. Я правда вчера переборщил, да и не только вчера, но и... В общем, я просто хочу все уладить. Я бы не хотел, чтобы между нами…
— Между нами, — громко и четко перебивает его Талис тоном, похожим на командирский лай, — все кончено. Ты сам так захотел. Я тебе не цирковая собачка, чтобы скакать от радости, когда ты соизволяешь вести себя со мной не как… — и тут Джейса кроет осознание чего-то по меньшей мере разочаровывающего. Он ощущает, как его перекошенное от злобы лицо разглаживается от удивления, а в монологе образовывается тревожная пауза. Нет, быть не может. — Ах ты говнюк…
Догадка чувствовалась точечной вспышкой фонарика в кромешной темноте. Стоило только начать говорить вслух, как запутанная мозаика хаотичного и отчасти пугающего поведения Виктора сразу превратилась в элементарный пазл для дошколят. Говнюк Виктор. Собственник Виктор. Мудила Виктор. Не смог смириться со своим поражением, что Джейс объявил ему позавчера. Вот теперь и пыжится, теперь и мечется, как одержимая похотью бестия, так и норовя запрыгнуть Джейсу на хер. Потому что не хочет признавать реальность, где…
— Что? — лицо Виктора как-то опустошенно разглаживается.
— Твою ж мать, — Джейс смотрит на него и поверить в это не может.
— Джейс, — Виктор звучит настороженно, кажется, читает все его догадки и судорожно пытается придумать себе что-то в оправдание.
— Ты ведь это специально, не так ли? Жанна, как я сразу-то не догадался... Тебе ведь просто обидно стало, что я на Мэл жениться хочу, а про тебя забыл…
— Это не так!
— Врешь, — и новое осознание приходится точным апперкотом, — Зависть задушила? Тебя корежит только от мысли, что я больше не буду бежать к тебе по первому свисту. Что больше не буду пытаться наладить с тобой отношения. Всё, Виктор, поезд ушел. Смирись с этим.
— Не пори чушь! Ловко же ты ответственность перекладываешь за собственное блядство. Моя-то совесть чиста, а вот у тебя…
Он эти стрелки ломал об колено.
— О, собственник Виктор, — не унимается Талис, нанося слова-удары точечно и не щадя. И ведь прав. Прав, блядь. И Виктору больно слышать эту правду, по глазам все видно, — не привык делить игрушки? Не нравится, что любимая собачонка хозяйку сменила? За поводок заебался дергать, жопу надорвав…
Все произошло так быстро.
Джейс перехватывает руку Виктора за запястье в паре сантиметров от собственного лица. Опаньки. Задето заживо. Пальцы дрожат, и Джейс чувствует их невесомое движение своей щекой. Теснее сдавливает тонкую костлявую руку, пометив сажей.
С глазами Виктора творятся удивительные метаморфозы: озлобленность и гордость стремительно превращаются в искреннее удивление, а после взгляд начинает искрить сожалением. И страхом. Легким таким, клокочущим, немым. Он, видимо, сам от себя не ожидал такого исхода и теперь теряется в словах и жадно глотает горячий воздух. Смотрит на Джейса просто невыносимо.
Блядь. Блядь!
Страх этот обжигающе горький по ощущениям. Он взрывается в глотке как лопнувший шар с кислой и горчащей жидкостью, что прокатывается вдоль всего тела. Становится жарче. Вслед за ним проклевывает гнев. Как ты посмел поднять на меня руку? Как ты можешь сразу же жалеть об этом? Как можно так безжалостно швырять в шторм из эмоций?
Гнев пульсирует и нарывает тягостно и болезненно. Он стучит в ушах, горячит мышцы и звереет в душе. Столь сильная эмоция должна, просто обязана, дать выхлоп, иначе быть беде. Иначе кукушка усвистит в неизвестном направлении, ослепляя его окончательно. Гнев страшен. Животен. И требует немедленного проявления.
Джейс смотрит ему в глаза внимательней. В них столько слов и мыслей, которые Виктор не произнесет. (Да и Джейс не пожелает слушать.) Напряжение пузырится как серная кислота. Виктор чувствует его, отражает в себе. Приумножает и дает детонировать. Закрывает глаза, подается вперед и бьет еще раз.
Губами.
Джейс, к собственной злости, рад этому. И впервые позволяет себе ответить на поцелуй. С силой укусить его язвительные губы, проникнуть глубоко языком в несносный рот, оставляя свои следы на кромке зубов, небе, на языке Виктора. Поймать сдавленный выдох, подавиться им и позволить своей злости выплеснуться в куда более щадящем способе. Иначе просто прибил бы его на месте.
— Дверь, — вспоминает Джейс, резко отрываясь от его губ.
Еще одних внезапных посетителей он не хотел бы.
Виктор смотрит на него пьяными и янтарными глазами, трется лицом об лицо:
— Запер, — выдыхает он, притягивая свободной рукой Джейса за майку на груди. — Как только вошел — запер ее.
Скотина. Восхитительная.
Он держит крепче Виктора за руку, тот с легкостью забирается на стол, обхватив своими ногами бедра Джейса, жмется к нему, целует, цепляется. Руку вырвать хочет, но Талис этого не позволит. Он заламывает ее, заводя Виктору за спину, и чувствует протестующий болезненный стон.
— Не скули, — выдыхает Джейс, — ты сильно разозлил меня.
Не только ты, но ты попал под горячую руку.
Виктор втирается собственным лбом в его лоб, дышит тяжко, сбивчиво, пытается отмахнуться от второй руки Джейса, тянущейся к его брюкам.
— А ну, — размашисто шлепает по пальцам, но Джейсу кажется, что его раскаленным хлыстом обогрели. Глядит в глаза с вызовом, возвращая себе былой вид игривого дикого кота, — не трожь меня своими грязными руками.
Джейс не сдерживается от удивленного хмыканья. Он неотрывно пялится помутневшими глазами на то, как Виктор расстегивает свободной рукой собственный ремень. Как клацает пряжка. Это возбуждает.
Черт.
А в алом мареве это выглядит еще сексуальнее. В и без того жаркой кузне становится просто невыносимо. Джейс демонстративно отпускает запястье, оставив на коже Виктора отпечаток. Как черный браслет. Метка. Первая. В Джейсе звереет желание испачкать сажей его целиком. Бьет Виктора всем телом, вмазывая в стол огромной, губительной лавиной. Трогает его свободной рукой, рисуя росчерки новых отметин. Красиво это. Целует хаотично. Везде. Шею, челюсть, губы. Губы. Толкается языком в податливый и влажный рот, чувствует, как Виктор сначала роется в его волосах, ерошит, треплет, тянет, доводя до животного, клокочущего возбуждения. Жмется бедрами к бедрам, трется, вымаливает, как обезумевший, задыхающийся сгусток чистой энергии, столь невообразимо сладостный и дикий, что невольно хотелось рычать. Хочется. Большего. Нужно большее. Необходимо. Невыносимо. Невозможно.
Виктор отпихивает его в плечи, обрывая все слишком резко, заставляя Талиса опешить, спускается на пол лишь для того, чтобы снять с себя штаны вместе с ботинками. Джейс хватает его под четкими тазовыми костями, сажает обратно на стол. Опускается на колени перед ним, прихватывает за бедра.
Босые ступни осторожно касаются джейсовых плеч. На внутренней стороне бедер чертятся сажные полосы: несдержанные, голодные, изучающие. Кожа нежная, переливается то розовым, то нежно-оранжевым, пахнет лавандовым гелем для душа. И мускусом.
И Виктором.
— Я скуча-ах, — выдыхает судорожно Виктор, когда Джейс поспешно прихватывает губами спрятанную под крайней плотью твердую и горячую головку.
Джейс гладит чувствительную кожу языком, почти играется ей, заставляя Виктора несдержанно зарываться в чернявые волосы, ерзать на столе и гнуть напряженную спину. Ему приятно. Ему охуенно. Он всхлипывает и глушит стоны, прикусив собственные костяшки на дрожащих пальцах. Глупый. В кузнице — хоть оборись, прекрасная шумоизоляция. Шипит, когда Джейс глотает глубже, стягивая крайнюю плоть ниже и обнажая налитую и сочащуюся смазкой головку. От Виктора всегда много смазки. И член стоит так, что Джейс едва не бодает его в живот, заглатывая еще глубже. Без рук. Никаких рук. Черные пальцы метят живот и поясницу, забираясь под рубашку. Тянут к себе, царапают резче от сдавленных стонов. Сладких стонов. Высоких стонов. Виктор, все же, никогда не умел себя сдерживать долго.
Держит крепче его за затылок, не дает отстраниться. Елозит голой задницей по столешнице, толкаясь ему навстречу, задыхается от ощущений. Наверняка красным останется, если освещение вдруг резко изменится, взмокший, довольный донельзя.
Джейс ерошит кончиком носа жесткую полоску волос на лобке, прежде чем отстраниться. Виктор ждет его наверху, охотно целуется, сплетаясь языками цепко и требовательно. Кусается. Тянется своими руками к мощной шее и груди, но Джейс его перехватывает. Слишком многое эти руки себе позволили.
— Что ты?.. Ох.
Джейс стягивает Виктора со стола, осматривает целиком голодными глазами. Слишком в одежде.
— Раздевайся.
Виктор играет легкое смущение. Медленно скользит пальцами по планке рубашки. Пуговицы расстегиваются, но он не спешит раздеться полностью. Демонстрирует себя, расхристанного, возбужденного, красного и взмокшего, дразнится, цепляя кончиками пальцев полу рубашки.
«Нравится, Талис?» — спрашивает он одним довольным видом.
«Обожаю.» — отвечает Джейс касаниями. Жадно жмет мозолистые ладони, проникая под ткань. Тащит с плеч, несмотря на мычащие протесты. Да чхать он хотел на пятна сажи. Прикроется как-нибудь. Не его проблемы.
Рубашка приземляется бесформенным полукругом у их ног. Виктор в его кузне в чем мать родила — это что-то мифическое. Что-то инкубское. Тонкое, податливое, горячее и до скрежета в зубах желанное.
Сквозь марево виднеются белесые (сейчас молочно-золотистые) шрамы от давно не ношенного корсета. Темнеют бронзой старые отметины на розовой шее. Джейс поворачивает Виктора к себе спиной, давит на центр, мажа четыре черные полосы от лопаток вдоль позвоночника. Виктор послушно укладывается на столешницу. К его влажной груди липнут чертежи, но — плевать. Виктор шипит от того, как Джейс тянет его руки за спину, схватывая запястья большим и средним пальцем, но — плевать. Плевать.
Он сделает это. Джейс осторожно ставит собственную ногу в пространство между босых ступней. Легонько пинает (почти что прихлопывает) по здоровой ноге, подсказывая расставить их шире.
Виктор вздрагивает и слушается, выворачивает шею, чтобы лучше видеть его. Проезжается по столу крепче, топорщит зад, привстав на мыски. Вновь демонстрирует себя. Бессовестно.
На.
Бери.
Я — твой.
Прислоняется к Джейсу, без слов клянча прикосновения. «Ну же, Талис. Пожалуйста. Я соскучился».
Джейс любуется. Да. Да, он тоже скучал. Несмотря на тонны сожаления, несмотря на обязательства, на их положение, на Мэл, на все, несмотря на прожравшую изнутри совесть. Он. Сука. Тоже. Скучал.
Но сладкая маленькая месть должна свершиться. Тянет самодовольно, возвращая:
— Что ты, я не посмею касаться тебя грязными руками, — Джейс стискивает свою руку на запястьях крепче, вторую кладет на удивительно очерченную талию, — Сам, солнце. Давай сам.
— Джейс-с, — шипит Виктор обреченно и пытается привстать, но Талис тут же сильнее натягивает его стиснутые руки ближе к заднице, а свободной рукой прихватывает за волосы, вдавливая и фиксируя тело на столешнице крепче. — …Ах-хс, сука… Но…
— Сам.
Виктор пыхтит повержено, очерчивает собственными пальцами вход, но не всерьез, лишь играется. Заводит его, когда Джейс говорит с ним в таком тоне. Талис это прекрасно знает. И похоть, и беспомощность виднеются на его лице. И Джейс упивается этим выражением. Виктор откровенно показывает прикосновения к себе, но не решается проникнуть пальцами глубже. Беспомощный. Кайфующий. Невероятный.
— Джейс… Милый, — язык заплетается на ласковом слове, принося Джейсу еще больше морального удовольствия, — дай… хоть что-то. М-мхах, пжлста… Смазку. Мас-сло, что-н-нибудь.
Джейс не отрывает рук от него. Плюет сгустком слюны точечно, помечая чужие пальцы и попадая немного на вход. Виктор ахает от захлестнувшего вожделения и довольно прикусывает собственные губы.
Выдыхает шепотом восхищенное: «Скотина…». Довольный — аж светится. Виктор катает слюну между фаланг пальцев и проникает сразу двумя. Чуть разводит в стороны, растягиваясь, но скорее забавляется, глаз не сводит с лица Джейса, что жрет-жрет-жрет увиденную картину глазами.
— Еще, хороший мой, — почти мурлыкает он.
И Джейс выполняет его просьбу, завороженный чужими ласками. Три пальца — ножницы — тонкий стон. Яйца едва не звенят от напряжения, созданного собственноручно. Он и не думал, что собственная месть способна так завести.
Виктор изворачивает вторую руку, подцепляет шлевку на джейсовых рабочих брюках, призывая податься ближе. Джейс дергает его руки, выворачивая суставы, но этой зауновской блядине нравится ощущение боли от крепко зафиксированных мышц. О прошлом, видать, навевает воспоминания. Аж лбом уперся в столешницу, мычит и топчется на мысках, изьерзался весь, хочет и требует большего.
— Пожалуйста, Талис, — глухо молит Виктор, трахая себя пальцами так глубоко, как только может позволить рука в неудобном положении. — Пожалуйста-пжалуста-пжлста…
Джейс отпускает руку с его головы, рваными движениями расстегивает брюки. Виктор бросает короткий взгляд на едва обнажившегося партнера и выдыхает в голос от предвкушения. Виктор тянется к нему, пользуясь внезапной толикой свободы, прихватывает горячий, обжигающе горячий, член у основания, и помогает направить в наспех растянутые мышцы.
Толчок мягкий — первый, на треть. Виктор вскрикивает и шипит несдержанно, матерится сквозь зубы; дрожат от напряжения ноги. Джейс касается его бедер, скользит ниже по каменным мышцам, прощупывая на прооперированной ноге не зажившие вмятины от ортеза. Следы давно забытого прошлого, вот только Джейс хранит эти воспоминания. Восхищается. Не кожа — мягкий и теплый гипс.
Потрясающе.
Второй толчок — Виктор скулит. Проезжается по столешнице так, что к щеке липнет чертеж. Мотает остервенело головой, смахивая его с себя, но руками не помогает, послушно держит за спиной.
Третий. Пятый. Десятый. Двадцатый. Сука, ну невозможно же.
Дрожь по телу. Ладони скользят по спине — живому полотну с тонкими канатами мышц, что бугрятся и идут легкой волной от прикосновений. Красивая спина. Ровная. Вся в отметинах. Пот мешается с сажей.
Джейс не щадит, но и Виктор пощады не просит. Хрипит и мычит дурниной. Голову запрокидывает, все на Джейса смотреть пытается. Великолепный.
Но надолго его не хватает.
— С-ска, нога… Нога! — выдыхает с досадой, замирая и сжимаясь в судороге.
Джейс останавливается тут же, словно водой его окатило, прихватывает бедра, забирая на руки вес тела Виктора, медленно вытаскивает и помогает перевернуться. Виктор дышит загнанно, перепугано, в глазах чистейшая паника с крапинками горечи, глотает воздух ртом, как выброшенная на берег рыбешка. Промаргивается. Джейс бережливо держит его под коленями, бездумно массирует каменную ногу. Зажатая мышца потихоньку расслабляется, от того и лицо Виктора разглаживается, спокойнее становится. И нежнее.
Джейс хочет отстраниться. Хватит на этом, и так слишком далеко (опять) зашли.
— Порядок? — Джейс смотрит на него с искренним беспокойством. Мысленно корит себя за то, что треклятое сердце до сих болезненно жмет, когда он видит Виктора в таком состоянии.
— Отпускает, — Виктор коротко кивает, быстро облизывая пересохшие губы. Но стоит Джейсу начать опускать его ноги и отстраняться, как всполошенно дергается, — Нет, стой! — И Талис замирает на середине движения, — Стой… Не уходи. Пожалуйста.
Сердце жмет сильнее и болезненнее, когда Джейс видит этот изломанный и полный мольбы взгляд. Такой нежный (любящий?). Надламывается что-то в нем, проворачивается с неохотой, словно заржавевший механизм запускался. Виктор тянется к нему освобожденными руками, за майку хватается, крутит призывно. В нем силы — на полруки Джейса, но Талис послушной псиной валится к нему, позволяет обнять себя, соединив на крестце тонкие щиколотки.
— Пожалуйста, Джейс, — шепчет… Искренне. — Не останавливайся.
И, Жанна, как здесь отказать?
И клокотавшая злость давно испарилась начисто, и в осадке ее осталось щемящее желание заботиться. Виктор нуждался в этом так же, как нуждается Джейс. Но, хвала всем святым, они не захотят признаваться вслух в этом ни себе, ни друг другу.
Руки Виктора ползут по майке, задирают выше, тянут на себя, вынуждая Талиса приземлиться сверху, затормозив мощной рукой рядом с опрокинутой головой. Лицом к лицу, чтобы было видно, как медленно меняется мимика. Как глаза распахиваются шире, рот раззевается, предвещая чистый стон. Как взгляд мутнеет, пьянеет, глупеет от медленного движения.
И снова толчок. Осторожный. Чужие икры сжимают крепче ребра. И Джейсу нравятся эти импровизированные тиски. Нравится жар внутри Виктора, податливый, обволакивающий, тесный. Нравится глушить его стон новым поцелуем, тягучим, удушливым, от которого губы зудеть начинают.
И снова. Ближе. Крепче. Глубже. Опять. Капля пота стекает со лба, падая на чужой хмурый лоб. Тише… Тише, Вик, будет медленнее. Еще медленнее. Приятнее.
Он глаза закатывает от наслаждения. Отстраняется от поцелуя, упираясь темечком в стол так, что кадык показывает очерчено и дрожаще. Это красиво, черт возьми. Губы искусал собственные, мычит ему в лицо надсадно и счастливо.
Толчок до упора. Трещит ткань в стиснутых кулаках.
Ты такой красивый. Такой чертовски красивый.
Медленнее. На всю длину. Виктор глаза не открывает, заходится очередью вздохов; ноги дрожат от заполняющей нутро нежности.
— Я люблю тебя, — срывается тихо, на вдохе, Виктор цепко впивается пальцами в плечи. Жмурится, дышит сквозь зубы.
Врешь ведь.
Джейсу сегодня снился вещий сон. Он роняет голову ему в изгиб шеи, целует родинку на ключице, маленькую, размером со спичечную головку. Когда-то самую любимую.
И в ушах бьется медленным набатом: л ю б л ю. Ответ или эхо — Джейс не думает. Просто бьется. Чувствует пальцы на своем загривке, чувствует Виктора, двигается, и ни о чем больше не думает до тех пор, пока в голове не начинает свистеть от облегчения.
Виктор вздрагивает вместе с ним. Сжимается крепче напоследок, беспорядочно расцеловывая соленый лоб и виски.
Отстраняются не сразу, задержавшись друг в друге на пару секунд дольше нужного. Словно пытаясь оставить последнее слово за собой, Виктор трется носом об нос Джейса, так по-глупому трепетно, нежно, почти жалобно. Джейса дергает от этой нежности. Он отстраняется. И тяжесть приходит сразу же, вместе с пустотой.
Глупая тяжелая пустота.
Как можно ненавидеть себя еще больше?
Джейс молча застегивает брюки в приличное положение. Зажевывает собственные губы, наблюдая, как Виктор неторопливо садится. Тот в глаза ему не смотрит. Как-то озябши накрывает ладонью свое плечо, растерев блестящую и влажную кожу, покрытую черными отпечатками.
Ох, видимо осознание того, что он сказал ему в порыве опустошающей душу ебли, дошло до Виктора только сейчас. Какая досада. Наверное.
К коже Джейса липнет раздражение. Он отворачивается от него, пытаясь свести на минимум праведную муштру собственной совести. Но та упорно долбит справедливым приговором — «Еблан». Гнев ушел, это факт, но на его месте осталось только разочарование. У него на лбу живого места нет из-за шишек от этих гребаных грабель, но почему — почему?! — он снова на них наступил?
Он слышит недовольное сопение. Джейс знает, что Виктор сейчас хмуро оглядывает собственное тело, подмечая каждое сажное пятно. Считает их, наверное. Губы (искусанные, вишневого цвета) сжимает тонкой ниткой. Счетовод херов.
Тишина давит на плечи. Джейс ждет праведного бурчания или тягучей снисходительности. «Знатно у тебя пригорело, Талис!» или «Теперь можно внедряться в касту трубочистов…». Ну на худой конец разочарованного: «Твою же мать». Но Виктор молчит.
— Душ там, — не выдерживает Джейс, размашисто поведя рукой.
— Я помню, — глухо огрызается Виктор. Слышится возня, его тяжелые вздохи и шаги босых (худых, аккуратных, изящных) ног по бетонному полу.
Хлопает указанная дверь. Замок щелкает.
Вот и поговорили.
Джейс решает оглянуться на стол только когда из душевой начинает доносится шелест воды. Поднимает разлетевшиеся чертежи, разглаживает их, кладет один к одному, как и лежало час назад. Обманка хорошая, если не всматриваться в компрометирующее бумажное кружево, похожее на грозовые раскаты.
Но Джейс всматривается.
Терпение лопается. Он сгребает ворох бумаг (Важных. Нужных. Он работал над ними последние полторы недели) в охапку и швыряет в печь. Прожорливый огонь вздрагивает бело-желтым, словно ахает.
«Хер с ними», — отвечает он мысленно печи, — «новые чертежи нарисую».
Дома надо быть в пять.
А лучше бы домой вообще не возвращаться. Притвориться больным страшной проказой, заразной такой (желательно смертельной), и пропасть со всех планов существования. Бегство кажется спасением в первую очередь от себя же.
Дерьмо.
Когда дверь в душевую хлопает второй раз, он как зашуганная псина вздрагивает, оборачиваясь. Виктор, ужасающе бледный и тихий Виктор, ничего ему не говорит. Не язвит, не плюется, не дразнится, просто смотрит на него так… странно. И в тишине, повисшей между ними, не было ни излюбленного им скрытого монолога, ни вызова, ни злобы. Там была звенящая пустота.
Доигрались, блядь. Дотрахались.
Он забрал трость и ушел.
Джейс тоже желанием не горел оставаться здесь. Зайдя в душевую, он обнаружил на зеркале, покрытым плотным конденсатом, небрежно растертый участок, словно Виктор что-то написал ему, но стер, передумав. Его присутствие все еще ощущалось во влажном воздухе.
Нет. Уж лучше он помоется дома. Здесь дышать невозможно.
Кэб поймал уже на выходе из исторического здания. Сунул извозчику горсть серебра, чтобы тот не воспринял его за какого-нибудь бомжа-рецедивиста и не задавал лишних вопросов, и быстро уехал. Трясся в кибитке, то и дело ловя через зеркало заднего вида косой и любопытствующий взгляд (все-таки, рожа у него была чумазой, перло как от случного буйвола, а вид был уж слишком несчастно-озлобленный), и думал.
Думал. Думал. Думал.
Сука, ну как так.
Надо либо прекращать это блядство, либо атрофировать в себе совесть, а то так и ёбнуться можно. Но ни одно, ни второе у Джейса не получалось.
Слабый, совестливый, безвольный еблан.
Раз за разом ведется на поводу у собственных чувств. Раз за разом позволяет изменам случиться, и нет в нем и толики силы воли, чтобы этому воспротивиться. Конечно. Его ведь когда-то покинули. Сердце разбили вдребезги. Бросили, как щенка, а он, потерянный, глупый и напуганный, все скулил под дверью, не понимая, за что. Вот и цепляется теперь за эти крохи внимания, сладостные, долгожданные, но только теперь уже непозволительные. Наступал на горло собственным принципам и морали, замарывал образ Мэл в сознании, ведь Виктор — его Виктор — вновь обращает на него внимание.
Господи, как же он жалок.
И всеми обещаниями можно разве что подтереться. Он беспомощен. И зависим. И жалок. Жалок. Жалок.
Ему открыла дверь домработница Иоланда. Он ее напугал. Она что-то ему сказала в спину, но Джейс даже не попытался ее услышать. Доволок себя до ванной, одной из четырех в их с Мэл доме, и добрых сорок минут отмокал под струями душа. Сидел, в основном, на кафельному полу, подобрав под себя ноги и бездумно бился темечком об стену. Тук-тук-тук, да сколько можно, Джейс? Тук-тук-тук, прекращай.
Так паршиво на душе ему, пожалуй, было всего пару раз в жизни. И, что поразительно, каждый непосредственно связан с Виктором. Вот уж воистину камень эмоционального преткновения. Джейс всеми фибрами души понимает самого последнего зауновского наркомана, скорченного от ломки и молящего лишь о новой дозе Мерцания. Пиздец. Пиздец. ПИЗДЕЦПИЗДЕЦПИЗДЕЦ.
«Я люблю тебя», — слышит он сквозь шелест воды. Шепот этот из ушей пальцами выковырять хочется. Ну врешь же. Врешь. Не любишь. Где ж ты раньше был, Вик, с этими словами? Почему, почему так больно делаешь сейчас, именно сейчас, когда я сам едва оправился от расставания и только начал дышать полной грудью? Неужто он всегда был таким? Неужто Джейс все это время любил столь злого человека?
Ему верить в это не хочется.
Надо собрать себя по ошметкам. Да, тяжко будет, но Джейс сильный, Джейс справится. Стиснет зубы, запихнет поглубже жгучую душащую вину и ненависть, оденется и поедет в театр вместе со своей невестой. На нее, правда, смотреть он не будет.