Часть 3. (1/2)
***
Идеальные тайминги идеальной пары.
6:00. Душ — горячая вода, лавандовое мыло. Не думать. 6:15. Побриться, умыться, почистить зубы.
6:40. Завтрак — любимый омлет с беконом и поджаренными тостами. Отвесить комплимент домработнице Иоланде: «Как всегда пальчики оближешь, спасибо большое!». Косой взгляд по диагонали по «Вестям Пилтовера». Чашка кофе. Не думать. «Мэл, что скажешь?». На первой полосе его портрет с Теодором Каганом. «ПОБЕДА УМА И ПРОФЕССИОНАЛИЗМА ПИЛТОВЕРА…» и бла-бла-бла. Ожидаемо.
7:00. Утренние сборы — рубашки одна к одной ни пылинки, ни пятнышка. Майский ветер колышет занавеску. Может, черное надеть? Нет, лучше бордовое. Не думать. 7:10. Волосы. Расческа. Гель для укладки. 7:30 Повязать галстук. Ладно, с третьей попытки. Руки что-то сегодня дурные. Взглянуть на Мэл, что подкрашивает глаза, пока прислуга Наина плетет башню на ее волосах.
7:50. Еще одна чашка кофе. Плохо спалось. Не думать. Ждать Мэл. Она почти готова.
8:15. А вот она. Вся в белом. Служебный экипаж ждет у входа. Красивые лошади. У той, что бурая, глаза умные. Желтые. Не думать. Дежурное: «Доброго утра, Советники!» от извозчика. И цилиндр поднять не забыл.
8:20. Дорога через брусчатые мостовые встряхивает. Бодрит. Не смотреть на Мэл. Не думать. Она, кстати, и не трогает — слишком увлечена записями в своем ежедневнике. Сегодня важный день.
8:45. На месте. Выйти из экипажа. Подать руку Мэл. Дать серебряк чаевых. Увидеть благодарный кивок цилиндра. Зайти под руку в Историческое Здание. Не думать…
Стоять.
Виктор на крыльце. Ждет, что ли? Майский ветер подхватывает едва заметный белесый дым, тянущийся струйкой от его лица и руки. Нет, не ждет. Курит медленно, уставившись в пространно перед собой. Джейс одергивает себя от замечания, вертящегося на языке, с силой прижимая его к небу. Он праведно ненавидел эту его привычку, хоть курил Виктор редко. Очень редко. Кажется, в последний раз он заставал вот так года… три? Назад.
В голове мельтешат воспоминания, как соскочившая пленка диафильма:
Еще до операции. Загибался тогда. Кашлял страшно в дрожащие ладони. Порой, выл от боли. Рычал и смолил. Ругался с Джейсом, пытающимся отвадить его от пагубной привычки.
«Не лезь в мою жизнь, Талис. Как пожелаю, так и сдохну.»
Глаза Виктора фокусируются только когда они равняются.
— Доброе утро, Виктор, — первой здоровается Мэл, и Джейс крепче жмет ее руку.
— Доброе утро, — бросает он, смотря в пространство между головами советников. Это немного жутко. — Профессор Хеймердингер просил передать о срочном собрании.
— Ты теперь функции глашатая взял на себя? — Джейс старается звучать беззлобно. Запах сигарет становится поперек носоглотки. Его лицо кривится, и Виктор на это лишь усмехается.
— Нет. Очаровательной секретарши.
Виктор лениво затягивается, щелкает пальцем по фильтру, отправляя пепел себе под ноги. Его сарказм беззлобен и сонно-ленив, практически безвреден, но Джейс что угодно уже готов воспринять от него в штыки.
— Здесь нельзя курить, — цедит Джейс, возобновив движение. Звучит это, правда, как «Пошел ты…».
Прежде чем входная дверь за ними закрылась, он слышит насмешливое: «Неужели?» в спину. Что ж, ладно. Срочное собрание так срочное собрание. Они прибавляют шагу, Мэл удобнее перехватывает его под локоть, разнося весть об их приходе уверенным перестуком тонких каблуков по просторному и светлому фойе. Клерк, уборщица и охранник, трещащие на пропускном пункте, моментально затыкаются на полуслове, едва завидев их. Переглядываются, желают им доброго утра тихонько и посматривают искоса выпученными глазами. Стоит Джейсу и Мэл только пройти мимо, как трещание возобновляется, но слышится смазанно, не разобрать, к сожалению.
Мэл хмыкает, считывая их настроение:
— Плохой знак, — подмечает она тихо, и ее слова едва не теряются на фоне звучного шага.
— Что стряслось, интересно, — Джейс поджимает губы, перебирая в голове сценарии один хуже другого.
Очередной скандал, очевидно. Очень уж любят обсасывать в Пилтовере скандалы. Вот только где именно он случился? Откуда ждать удар?
— Судя по их реакции, что-то мелкое и гадостное.
— Не называй так Хеймердингера, — мрачно хохмит он, подходя к главному лифту.
Мэл усмехается. Белбой приветствует их молчаливым почтительным кивком, впускает в кабину, нажимает на кнопку этажа атриума.
— Как-то невежливо с их стороны не сообщать новости, не находишь? — Джейс складывает два и два, понимая, что между причиной сплетен прямо на проходной и срочным собранием есть прямая, как шпала, связь. (Интересно, Виктор, смолящий на крыльце и, очевидно, прошедший мимо проходной, был в курсе?) — Ни тебе подготовиться морально, ни проехаться в счастливом неведении. Мучайся теперь от любопытства.
— Всем известна участь гонца с плохими вестями, — отвечает Мэл и в полушутке резко оборачивается на ни в чем не повинного белбоя, что от одного ее взгляда вытягивается по струнке. Он (наверняка) тоже в курсе, но молчит, как партизан.
Дорога должна занять сорок три секунды. Спустя девятнадцать кабина мягко останавливается с мелодичным «цынь-к!», и в едва отворившиеся двери влетает Виктория: собранная, сосредоточенная, с молниями из глаз.
— О! — удивляется она, сбивая с себя весь боевой настрой, — Здравствуйте! Как хорошо, что вы здесь.
Ее голос звенит, как прыгающая в кошеле мелочь. Дышит сбивчиво, видимо, носилась между кабинетами и поручениями, а сейчас позволила себе выдохнуть при виде прямого руководства.
— А вот и гонец, — бормочет Мэл, заставив Джейса усмехнуться.
— Мы здесь, — он успокаивающе кивает Виктории. — Что случилось?
Виктория позволяет себе паузу в несколько глубоких и быстрых вдохов и, собравшись с силами, выдает:
— Беда.
— Ну кто бы сомневался, — трагично шепчет Джейс, отчего получает от Мэл щипок за бицепс, означающий «Не паясничай».
— Катастрофа! — заверяет Виктория, от эмоций подавшись вперед. Вид у нее и вправду несчастный. Но и немного смешной. — Скандал! Страшный Скандал!
Секунды поездки заканчивались. Терпение Джейса тоже.
— Виктория, факты. Не эмоции, — подгоняет ее он.
— Да, извините. Младшая Кирамман, — она смотрит на Джейса, боязливо анализируя его реакцию от небезразличного имени. Предчувствие настороженно сжимает кишки. Ой, не к добру. — Избила гостя из Шуримы…
Виктория, судя по ее виду, об участи гонца с плохими вестями не просто в курсе — она в красках ее примеряет на себя и стоически ждет.
Твою же ж мать.
Рука Джейса тянется к переносице непроизвольно. Еще один спокойный день, ага. Как же.
— Кого?
Не то чтобы степень скандальности данной ситуации была прямо пропорциональна статусу человека, которого отмудохали на светском вечере условные хозяева мероприятия, но личность нужно узнать хотя бы для собственного протокола.
— Мистер Торне Иль Тернак, — отчеканивает она так, будто заучивала его намеренно. Ох уж эти чудные шуримские имена.
Новость сваливается на голову Джейса как зловонный желейный куб: многотонно, мерзко и не проворачиваемо. Так еще и в центре этого Кейт. Кейт! Ну, нет. Нет. Ну, Жанна, за что…
Узнать подробности конфликта не дает второй «цынь-к!». Время вышло. Приехали. Пора анализировать и импровизировать.
В зале заседания только их и ждут. Обстановка, тактично говоря, напряженная. Торман, Ириус и Шула до комичного выглядят как клерк, уборщица и охранник с проходной, кучкуясь и шепчась с приспущенными головами. Хеймердингер, сидящий во главе стола, держит огромную голову на крошечных руках, и лишь подрагивающие кончики острых ушей с йордловским чутким слухом выдают его нервное напряжение, граничащее с подкатывающим отчаяньем. Кассандра, мертвенно бледная, сидит неподвижно, умастив на колени руки, теребящие белые перчатки, смотрит точно перед собой и всеми силами игнорирует Сайло.
Этот бледный щегол с перекошенным от приступа сучности хорьковым лицом, не просто смотрит, он буравит ее глазами, пристроив подбородок на большой палец, а указательный уперев в висок. Ну такой злючный недовольный злюка, куда деваться. Наверняка только и ждет отмашки от Хеймердингера, чтобы начать вопить как изрезанная коза, отчитывая Кассандру, как девчонку.
— О, все в сборе, — отмирает Хеймердингер, заметив Джейса и Мэл, — отлично… Отлично.
Он пользуется паузой для подбора слов, пока Джейс и Мэл занимают свои места. Виктория тихой тенью просачивается на свое место в неприметном углу зала позади стола стенографиста, присоединившись к остальным ассистентам Советников, что сидели как примерные ученики с канцелярией наизготовку.
Хеймердингер, хоть и явно нервничающий, старается звучать собрано и спокойно:
— Советники, я собрал вас здесь в связи с весьма неприятным инцидентом.
— Катастрофой! — возмущенно встревает Сайло, едва не подскакивая в собственном кресле.
Советники переглядываются в ожидании, но не спешат ни заткнуть, ни согласиться с ним. Кассандра, явно готовая к подобным взвизгам, лишь слегка подкатывает глаза. В Джейсе просыпается немедленное стремление встать щитом для нее. Все-таки, Советник Кирамман — далеко не последний и относительно близкий для него человек. Эта женщина когда-то поверила в него, взяв под собственное крыло. И Джейс по гроб ей был обязан, о чем он никогда не забудет.
Потому и защитить ее прямо сейчас, такую замученную и несчастную, это не просто необходимость, а обязанность, которую Джейс стремглав был готов исполнить, только повод дай.
— Сайло, — Хеймердингер звучит так, будто говорит это не Советнику, а своему студенту. Джейс считывает этот тон моментально. — Спокойнее. Я собрал нас не для Вашего выступления, а для принятия решения со сложи…
— А следовало бы послушать меня, — гавкает Сайло, вновь нагло перебивая старшего Советника. — Вы правда думаете, что я могу оставить это без внимания? Мне кажется, вы все не отдаете себе отчет, к каким последствиям приведет этот «ин-ци-дент».
Да он явно нарывается.
— Справедливости ради, — Шула изящно взмахивает смуглыми пальцами, блеснув витками золота на фалангах, — Мистер Торне сам спровоцировал такую реакцию своим непристойным поведением…
— Его септум доставали клещами из переносицы! — Сайло вскакивает с места, активно жестикулирует, гнев его праведен, но, ей-Богу, действует на нервы. — Восемь швов, Шула. Восемь!
— Он приставал к ней с непристойными предложениями, — Кассандра отвечает тихо, но твердо, без капли раскаяния, — более того, посмел распустить лапы.
Она, спокойная и недвижимая, особо сильно контрастирует на фоне беснующегося щегла.
О как. А подробности становятся все более интересными. Львиная гордость за Кейт приятно обжигает грудь так, что Джейс не сдерживается от усмешки. Пазл законченно щелкнул в голове, и перед глазами явственно встает упущенная картина: буйвол, нарвавшийся на волка в овечьей шкуре.
— Подумаешь, трагедия! — в сердцах плюется Сайло, моментально переводя Джейса в режим «А вот это ты зря».
— Следи за языком, — цедит Джейс, пока что, спокойно. Кассандра смотрит на него с щемящей благодарностью, от чего в нем только сильнее укрепляется уверенность в собственной правоте.
— С какой стати? — Сайло, тростинка, качающаяся от собственного бычащегося гнева, упирается кулаками в стол и замирает в позе бешеного терьера. — Если Советница Кирамман не научила свою дочь следить за собственными кулаками?
— Если ты не научился разговаривать подобающе, то я могу тебя научить.
— Джейс, — Мэл останавливает его в намерении встать с места, положив ладонь ему на его руку, — пожалуйста.
— Это нонсенс, — Сайло вскидывает руки. — Неслыханно! Мы и так закрываем глаза на ее выходки из-за статуса Героини, но, Боги! Это не дает ей права калечить наших гостей. А дальше — что? Закроем глаза, если она кого-нибудь прихлопнет из-за косого взгляда?
— В самом деле, — подает голос Торман, неожиданно соглашаясь с ним, — Советница Кирамман, Вы должны понимать, что в этом есть и Ваша вина. Пробел в воспитании Вашей дочери может стоить нам хороших отношений с Шуримой.
— Но позавчера Торне чуть не подрался с представителем из Фрельйорда, — подмечает Шула, — и, насколько мне известно, отношения между этими странами не были подпорчены.
— Да плевать, что они там между собой делают. Очнитесь, мы — хозяева праздника. Принимающая сторона. И мы не должны допускать скандалов с избиениями! Я, значит, тут ужом вьюсь, умасливаю их ради хороших международных отношений, такого наслушался! А эта истеричка трагедию развела из-за того, что ее за жопу схватили!
— Сайло, блядь! — Джейс гаркает, и повисает звенящая тишина. Даже стенографист на несколько мгновений замирает, но, будто очнувшись, начинает клацать по печатной машинке энергичнее. — Пасть захлопни. Я не позволю тебе так выражаться о… — О Кэт. О моей не кровной младшей сестре. О моем единственном настоящем друге. — Героине Пилтовера и подполковнике нашей армии. Если в тебе нет уважения ни к ней, ни к Советнице Кирамман, ни к любой женщине, находящейся в этой комнате, то советую тебе сделать это из страха за собственные зубы.
Мэл смотрит на него так, как мог смотреть человек, от неловкого движения которого повалилась многоярусная башня из хрустальных фужеров. Она роняет лоб на свои ладони, раздосадованная и немного озадаченная.
— Достаточно! — писклявый голос Хеймердингера ощущается дротиком седативного, попавшего в яремную вену. Джейс одергивает себя, но внутри него все кипит от негодования. — Советник Талис, прошу Вас умерить пыл. Вас, — обращается он к Сайло, — это тоже касается. Сядьте уже.
Сайло, загнанный в угол, озлобленно пыхтит, дергает фалды узкого фрака и демонстративно садится на свое место. Джейс следом опускается медленно, чувствуя на себе косые настороженные взгляды собравшихся. Надо бы успокоительных пропить. Нервы ни к черту. Хотя отчего им быть в порядке, если в жизни такая чехарда творится?
Джейс дышит медленно и, кажется, шумно. Сердце перестает бухать так обжигающе.
Раздражение, правда, это не умаляет.
Клокочет и булькает в груди, гнев чувствуется прелой горечью от намеренного подавления. Опасно это. Нужно пар выпустить, иначе срывы будут только возрастать.
— Итак, если все эмоции уже выказаны, то я предлагаю вернуться к решению проблемы, а не к ее обсуждению, — говорит Хеймердингер, ожидая предложений от остальных.
И балаган возобновляется с удвоенной силой. Галдеж-галдеж-галдеж, который столь пуст и абсурден, что Джейсу невольно хочется закатить глаза. Ну что обсуждать? Что мусолить? Зачем топтаться на несчастной Кассандре, когда дело выеденного яйца не стоит? Мудак получил в морду. Какая трагедия. Сам напросился ведь. Кэт явно не при каких обстоятельствах не возжелала бы такой навязчивой, мужицкой, компании.
Сюр да и только. Знал бы Джейс, что повестка дня будет такой — ни в жизнь бы не поднялся. У него дел невпроворот. Сроки горят, несмотря на «Неделю Тщеславия»: огромная стопка чертежей хекс-двигателей для сельского хозяйства ждали его; усовершенствованные станки для легкой промышленности ждали его; орава слесарей, инженеров, сборщиков под его руководством ждали прототипов по их проектам, требуя «дайте-дайте-дайте работу». Прогресс, мать твою, ждал его, а он гниет здесь, слушая обсуждение вопросов этики.
И топчется, топчется Сайло в своей истерике. Неугомонный. На говно весь изошелся, с пеной у рта изливается о своей несчастной судьбе, о собственной судьбе несчастной жертвы, так несправеделиво затянутой в скандал. И не успокоится ведь, пока не наорется всласть. Джейса щиплет раздражение. И ради этого их выдернули сюда? Ради прелюдной выволочки Кассандры и кукареканья Сайло?
Нежный и убедительный голос Мэл звучит как долгожданное спасение:
— Думаю, для сохранения общего спокойствия, нам следует дать Кейтлин Кирамман пару выходных от светских мероприятий. Уверена, у Героини Пилтовера найдется достаточно дел, которыми она сможет занять свободное время.
Сайло впивается в нее кинжальным взглядом. Только открывает рот, но косится на Джейса, смотрящего на него исподлобья, и закрывает его.
Шула убежденно кивает и добавляет, преисполненная солидарностью:
— Давайте для справедливости, также устроим выходной для мистера Торне. Его поведение достаточно накаляло обстановку эти два дня, к чему нам, м-м, лишние волнения?
— Абсолютно ни к чему, — кивает Мэл. — Предлагаю проголосовать. Кто за?
Раздается щелчок и жужжание сдвигающихся пластин на потолке. Атриум погружается в темноту с едва различимыми силуэтами. Шула, Мэл и Кассандра поднимают руки сразу же, подсветив себя лучами прожекторов. Джейс и Хеймердингер следом. Ириус Болбок, доселе хранивший молчание (и нарушая тишину лишь механизированным и шуршащим дыханием), желая поскорее закончить с этим, тоже голосует «За». Несмело подернулась рука Тормана Хоскеля. Конечно, куда все, туда и он. Лишь Сайло остается недвижим.
Семеро «За» достаточно для принятия решения. Потолок атриума вновь щелкает и жужжит.
— Советник Сайло, думаю, в данной ситуации нам необходимо уведомить делегацию из Шуримы о нашем решении. А также дать понять, что подобное поведение гостей недопустимо. У нашего радушия есть четкие границы, которые мы не позволим нарушать. Так им и передайте.
— По-вашему, я похож на мальчика-гонца, Советница Медарда?
— Вы похожи на представителя внешней политики и международных отношений, — в голосе Мэл слышится различимая Джейсом язвительность за общим фасадом уверенности, — так походите на него.
— Что ж, ладно, но в таком случае, я требую, чтобы выходные предоставили еще и Советнику Талису.
Джейс вскидывается, удивленно хмыкая. Ха, ловко же он завуалировал «Я не хочу видеть твою рожу до конца недели, потому что я обиделся».
— С большим удовольствием займусь своими прямыми обязанностями, — чеканит Джейс тлеющим раздражением. Идиот, действительно думает, что освобождение от светской пиздопляски расстроит его, — чего и Вам желаю.
На том и решили. Едва Хеймердингер дает отмашку, Советники с тенями ассистентов разбредаются по своим делам. Безусловно, ужасно важным и непременно срочным. Джейс продолжает сидеть в своем кресле и все еще чувствует злость. Она прилипла к костям намертво.
Размеренное дыхание лишь наводит поверхностный лоск спокойствия в его внешнем облике, но внутри все содрогается от клокочущего гнева. Да что ж такое. Не получается успокоиться, хоть пополам разорвись. Джейс отказывается это анализировать, ведь ненароком может и докопаться до первоисточника собственного гнева. Ведь главное в следственных действиях — случайно не выйти на самого себя.
— Эй, — тихо зовет его Мэл, дотронувшись до плеча, — что с тобой?
Со мной — пиздец, дорогая. И с нами — тоже. Меня бесит, что я тебе изменил. Меня бесит, что это было не единожды. Меня бесит, что я иду на поводу у своих эмоций и желаний. Меня бесит Виктор. Меня бесит, что мы с ним поссорились. Меня бесит, что меня бесит все вышеперечисленное. Меня бесит, что мой ресурс расплескивается на всякую хуйню. Но я не могу тебе об этом сказать вслух. Потому и должен вариться в этом говне в одиночку. Не серчай.
— Сайло. Взбесил, — Джейс трет лицо двумя руками и бормочет в ладони.
— Может, в кузню сходишь? Ты сам не свой последнее время.
О. А это идея.
— Да, — Джейс резво подрывается, разорвав прикосновение к спине. Энергия в теле злая, но бодрящая. — Ты, как всегда, права. Надо выпустить пар.
— К пяти вечера успеешь выпустить пар? — Мэл улыбается, увидев его прилив сил, — Спектакль в шесть.
Черт. Точно. Сегодня же спецпоказ для дорогих гостей в театре Оперы и Балета, который курирует Мэл.
— У меня разве не выходной? — с тенью неохоты спрашивает Джейс.
Мэл щурит игривые глаза, медленно приближается к нему, мягко ведет руками по груди и плечам. Почти что кошка ионийская, только заостренных ушек не хватает.
— Выходной, — кивает она, — у Советника Талиса. Но в театре я могу сидеть рядом со своим будущим мужем Джейсом.
Касается щеки коротким поцелуем. Нет, она все-таки не ионийская кошка, а мягкая и весьма изворотливая дипломатичная змейка.
— Хорошая лазейка. Ладно. Буду дома в пять, — он переводит взгляд на места для ассистентов. Виктория в ожидании о чем-то мило щебечет с Элорой, помощницей Мэл. — Виктория!
Она моментально прерывается на полуслове и смотрит на него с готовностью и всей внимательностью, перехватив удобнее рабочую тетрадь и ручку.
— Я буду в кузне, если спросят. Но только по важным вопросам. Действительно важным, а не, — он машет рукой, окидывая зал, — вот таким.
— Как скажете, Советник Талис, — кивает она, — что мне сказать на вот такие вопросы?
— Скажи, что у меня выходной.
***
За долбящим молотом, звук которого расходится звонко, высоко, многократным тонким эхом, Джейс упускает, как замок на двери кузни тихо открывается. В этих звуках теряется и чужой мягкий шаг, дробящийся металлической набойкой. Осторожный, почти крадущийся, словно не по бетонному полу разносится, а по туго натянутому канату.
Джейс слишком занят. Джейс глубоко в своих мыслях. Медитирует, как он любил говорить, представляя, как от каждого точного и мощного удара разрушаются все раздражители, все лишнее, пустое, глупое и ненужное. Словно от широкого замаха и сильного удара насущное трясется в страхе и гибнет под карой молота. Это успокаивает. Почти гипнотизирует.
Бам-м-м! И необходимость скалиться в мнимом спокойствии умирает.
Бам-м-м! И нет нужды выслушивать выволочки близких людей.
Бам-м-м! И больше не надо думать. Больше не думать. Только бить.
Бам-м-м! Бам-м-м! Бам-м-м!
И злость выплескивается сквозь кулаки. И горячий пластичный металл корчится и звенит от его гнева, вгоняясь в идеальные лекала. Участь металла Джейсу понятна и родна — он тоже загнан в рамки, как в стальную броню, но не может ни вдохнуть, ни пошевелиться.
И кто ж знал, что обязанности так сильно выматывают, что нужда в нем будет столь абсурдна и требовательна, что его ресурсы будут распыляться по такой мелочи?
Пульсирующее бешенство выветривается постепенно, по мере того, как работа двигается вперед, а спину и руки привычно тянет от знакомого напряжения.
Он взмок весь. Сажа и пепел от прогоревшего угля в печи намертво прилипли к рукам и лицу. Дышит как гончий пес, но чувствует — отпускает. И сердцу сладостно и радостно от ярких и кровавых фантазий. Поместить бы на наковальню всю эту богадельню, все пресловутые элиты, Сайло (особенно, особенно Сайло!) его собственную совесть и вдарить бы хорошенько по ней молотом. Чтоб исчезло. Отпустило. И Советник Талис вновь стал бы просто Джейсом.
Шумят вытяжки, трещит печь, шипит вода, охлаждающая заготовки. Шум работы — любимая симфония Талиса. Он хочет вернуться к рабочему столу, свериться с чертежами и начать ковать вновь, но обернувшись, несдержанно вздрагивает:
— Господи!
У его стола стоит Виктор — тощая изогнутая ветка. Голову склонив, смотрит исподлобья, явно долго уже наблюдал за ним. Брови ломит вопросительной галкой. Руки за спиной держит. Трость отставлена в сторону. Алый отсвет делает его бледную жалобную рожу поросячье-розовой.
Жалобную? Определенно. Какого хера? Неясно.
— Я не хотел пугать тебя, — говорит миролюбиво, сбивая с толку окончательно.
Ступор бетонирует тело. Джейса терзает насущный вопрос:
— Хера ты тут забыл?
— Да вот, — тянет Виктор, завозившись. Ему явно… неловко? Ему? — Кофе тебе принес.
Выуживает из-за спины хорошо знакомый стаканчик. Даже сквозь яркое алое марево Джейс без труда узнает фирменный логотип кофейни, той самой, где Джейс любил брать доппио с сахаром, а Виктору капучино без добавок много лет назад.
Он таращится на кофе, как если бы Виктор держал в руках Хеймердингера, одетого в розовое бикини — немного удивленно. Промаргивается. Кофе на месте. Должно быть, система вентиляции дала сбой и у Джейса от недостатка кислорода случились визуальные галлюцинации. Мда, гипоксия явно не входила в планы на сегодняшний день.
Он трет краем рабочей майки лицо. Кофе все еще на месте. Виктор тоже. Пялится на него овечьими глазищами, слегка зажевав нижнюю губу в ожидании реакции.
— Чего? — Джейс стоит на месте как пришпиленный, предполагая, что это какой-то затянувшийся несмешной розыгрыш.
— Я извиниться хотел. За вчерашнее. Перегнул, был неправ, и…
Тон порхает, как беззаботная бабочка с цветка на цветок. Так все просто у него. Кофе принес. Кофе, блядь. Принес. Джейс не знает, смеяться ему или молотом в него запустить. Весь выдолбленный гнев возрождается в нем вспенившимся цунами:
— Ты шутишь? — его лай перебивает попытку извинения так резко, что Виктор, удивленно моргнув, затыкается. — Нет, ты, правда, серьезно сейчас?
Рука Виктора разово проходится по волосам. Взгляд отводит, спотыкается на вдохе. Нервно ему, и это смешно до колик. Джейс мечет взгляд от отставленного на стол стаканчика, до мнущегося Виктора, и собственное возмущение чувствуется выстрелом в емкость, полной хекс-ядер. Нет. Он не шутит. Он впервые в жизни сам пришел к нему мириться. Вот таким образом. Господи.
— Нет, я… Пытаюсь немного сгладить углы. И признаю, что…
— Пошел нахуй.
И аж легче стало. Словно канат с булыжником в душе секатором чикнул. Приятно это, оказывается, не сублимировать накопленный гнев, а проявлять.
Виктор смотрит с искреннем возмущением. Как-то подбирается весь, бровями на него шевелит, он еще имеет наглость выглядеть оскорбленным. Руки на груди скрещивает, упершись в полуприседе на столешницу. Для Талиса его вид — последняя капля: