Часть 4. (1/2)

***

А может, все не так плохо?

Даже чисто гипотетически…

Ну, пожалуйста.

Возможно, Джейсу Талису была уготована судьба самого находчивого и убедительного торгаша во всей Рунтерре. По крайней мере, торг с самим собой он нашел весьма увлекательным занятием, пожирающим время с большим аппетитом. Возможно, самообман, как тактика защиты психики от аннигиляции из-за жестоких когнитивных диссонансов, это единственное спасение. А может — проклятие. Философские рассуждения подначивали сесть писать диссертацию на заданную тему. А еще подначивали запить, чтобы заглушить зуд в мозгах.

Но ведь… он же пришел извиняться. Впервые в жизни. Сам.

Да чтобы Виктор признал сам свои ошибки? Чушь.

Но признал ведь. И пришел.

Это была манипуляция. Элементарнейшая и весьма топорная.

А если нет? Его язык тела был… другим. Неловким, скованным.

Это могла быть просто плохо скрываемая боль в ноге.

Он был взволнован и искренен. Искренен!

Искренен? Виктор? Вряд ли. Ему хотелось просто унизить и растоптать меня.

Растоптать стаканом кофе? Боже. А ведь та кофейня…

Да, «та» кофейня, и?

Удивительно, что она до сих пор работает. И Виктор…

Да, специально туда пришел, хоть она и в квартале от их места работы.

Намеренно. Потому что это была прямая манипуляция.

А если нет? Если это, все-таки, был просто жест примирения? Неловкий, первый, искренний?

И я снова позволю себе ему доверять?

Но ведь… он сказал, что любит, и испугался своего признания?

Сказал. Он много что еще говорил. И был крайне жесток и безжалостен.

Тогда. Жесток тогда. Измученный болезнью и озлобленный на весь мир.

Я опять оправдываю его? Опять обманываю себя?

Но если смотреть на это, не опираясь на опыт пятилетней давности? Что, если сейчас, когда беда миновала… Он все еще любит.

Да толку от его любви, как от козла молока.

Я позволю опять этим чувствам взять над собой верх?

Ни в коем случае. Я почти женат. А он опоздал.

Нельзя ему верить.

Но я уже поверил.

Виктор. Вик… Солнце мое…

Я все еще скучаю? Все еще не могу отпустить его?

Не могу. Не могу!

Да, Господи, это ведь именно то, чего я хотел.

Но почему он вернулся только сейчас?

Злое, безжалостное Солнце.

Джейсу от суетных метаний в двух полярностях хочется запереться в своей комнате и никогда из нее больше не выходить, дабы прекратить эти танцы по минному полю. Ему хочется просто исчезнуть, как когда-то исчез Виктор из его жизни, практически сразу после операции. Как потом он узнал, Виктор уезжал в Ионию по предписанию доктора Кагана. Да, порознь было легче, определенно легче. Тоскливо, тонко, изнывающе, но точно легче, чем сейчас.

Тогда-то Джейс и дышал полной грудью (но, кажется, без одного легкого). Тогда новый быт Советника засосал его в глубокие дебри: он нашел себе новое детище, (не такое масштабное, как их Хекс-врата, но не менее важное), взяв наработки по излечению Виктора как базис для центра «Спасения», и блистательно презентовал его остальному Совету.

Началась стройка, навалились новые обязанности, жизнь закрутилась примечательной загогулиной, с вечной нагрузкой, непомерной ответственностью и бегом-бегом-бегом наперегонки с собственными амбициями. Джейс чувствовал себя волом, ошибочно принятым за скакуна, но он прекрасно имитировал конские повадки. Он учился. Не останавливался ни на секунду, чтобы не давать себе выдохнуть. Ведь отдыхать ему нельзя. От этого распадается работоспособность мозга. От отдыха Джейс начинает рефлексировать. А при рефлексии трудно не заметить огромную, мать ее, кровоточащую пропасть вместо сердца.

Тогда и появилась Мэл, плавно вскользнув в его жизнь и подстроившись под ее стремительный ритм. Она была рядом. Она мягкой бархатной тенью окутала зияющую дыру в душе, заполнив все нарывающее пространство собой. Джейс верил, искренне верил, что зажил дальше. Что зажило. Джейс очень любит самообман.

Два года. Два года — ни весточки, ни сигналов. Чистейшая тишина. Будто и не было его вовсе. Будто и не любили они друг друга когда-то, еще во времена нежного студенчества, не работали вместе, бок о бок, душа в душу, заканчивая предложения друг за другом. Будто и не встречались вовсе. Джейс почти забыл… А потом, как снег на голову, явился. Сухо бросил: «Продолжим работать?» и был таков.

Вот только у Джейса жизнь пошла по кривой и в строго заданном Виктором направлении. Талис не мог так же, как раньше, торчать с ним часами в лаборатории ни физически, ни — прости Жанна — морально. Все меньше науки, все больше политики. Мэл — а не Виктор. Таков путь. Такова эволюция амбиций и кривая насмешка жизненного пути.

О Мэл он ему не говорил. Сводил на нет общение, зеркалил в застоявшейся обиде поведение Виктора, едва отдавая себе в этом отчет, пропадал на светских раутах, на собраниях, погрязал в заботах советника, все сильнее вымарывая в себе прошлое.

Потому что затрещина, прилетевшая от Виктора, болела до сих пор.

В театр они выезжают даже раньше, чем планировали. Джейс ведь «выпустил пар» раньше пяти. Все еще пекло под грудиной, стоило только взглянуть на Мэл. Все еще под закрытыми глазами стоит образ перепачканной сажей спины. Сдавленные вздохи, надсадный крик, чужой шепот; кожа горит в тех местах, где руки Виктора касались его.

Прочь из моей головы. Наугад, в темноту.

Сквозь толпу.

Толпы у театра пока не наблюдалась. Но она скоро будет. Обязательно будет.

***

Аншлаг.

Зал полнится предвкушающей тишиной. Даже удивительно, что рядом с Джейсом есть одно свободное местечко, на которое Мэл то и дело нервно поглядывает. Хеймердингер опаздывал. Странно — совершенно не в стиле старшего Советника. Катится рокот тихих переговоров, шепота, покашливания. Шуршит дорогая одежда. Поскрипывает мягкая обивка кресел. Полумрак стелется и обнимает зрителей, едва дрожащий от света газовых ламп в аляпистых латунных канделябрах. Второй звонок был минуту назад.

Мэл подзывает капельдинера, тощего нервного юношу, что, едва завидев нужду в нем, по-жабьи выпучился, склонившись к Мэл в ожидании распоряжения.

— Если через две минуты Советник Хеймердингер не явится — подсадите к нам кого-нибудь с галерки.

У Мэл и Джейса лучшие места — центр восьмого ряда, с самыми мягкими креслами, цвета винного бархата. Впереди широкий проход, делящий зрительный зал амфитеатра на блоки, в который можно с удобством вытянуть ноги.

Капельдинер выпучивается еще сильнее, того и гляди, зенки лопнуть могут:

— Простите, Советница, а если достопочтенный Советник явится через три минуты?

— Значит, — с великодушным терпением отвечает Мэл, — он займет галерочное место. Подстелите ему пару подушек.

Капельдинер кланяется и резво семенит прочь. Мэл же, заметив легкое недоумение на лице Джейса, объясняет уже куда ласковее и нежнее:

— Пустое место в центре зала будет отвлекать артистов, дорогой. А я хочу, чтобы сегодняшнее выступление прошло идеально.

Конечно. Это так важно для нее. Театр — такое же дитя для Мэл, как для Джейса — наука. Мало знакомый с ней человек мог бы сказать, что Советница Медарда выглядит степенно и грациозно (как и всегда), однако от Джейса не ускользает легкая скованность и взволнованность жестов, тонкий суетливый звон золотых украшений и нетерпеливый, въедливый взгляд, прыгающий по окружению и высматривающий шероховатости. Она не допустит и малейшего огреха. Ни перед гостями, ни перед собственной матерью, сидящей с делегацией Ноксианцев, занявших полностью шестой ряд.

Джейсу ее волнение понятно, но чуждо. Он вообще не был большим любителем театра, и уж тем более оперы и балета, а предстоящее выступление так и вовсе представляло собой причудливый микс этих жанров. Мюзикл. Сегодняшнюю трагедию «Падшего Короля» ставил неимоверно новомодный хлыщ — «Гений, Джейс, он просто гений!» — с невыговариваемым именем, истеричной натурой и педиковатой внешностью. Талис видел постановщика всего пару раз, когда забирал Мэл, задерживающуюся здесь допоздна, и тот реагировал глубоким закатом глаз и заломом костлявых пальцев. Расцеловывал щеки его невесты звонко и трагично и очень пафосно удалялся, размахивая руками и причитая о невозможности работать в таких кошмарных условиях.

Нет, театр с их причудливыми манерами и нравами был Джейсу далек. Он и не бывал в нем до тех пор, пока их отношения с Мэл не окрепли, становясь серьезными. В детстве Джейс развлекался в кузнице, вертясь подмастерьем у печи отца, а юность грыз гранит наук, корпя над учебниками и вдохновляясь лишь сладкими грезами о когда-нибудь прирученной магии.

Мэл, конечно же, пыталась исправить столь массивный пробел в его саморазвитии: затаскивала на постановки именитых режиссеров, рассказывала с придыханием и восторгом обо всех пьесах, становясь необычайно фанатичной и улыбчивой девочкой, но Джейс… все еще был от этого далек.

Минуты тянутся расплавленной смолой.

— Прошу, проходите, пожалуйста, вот сюда, — слышится лепет капельдинера ровно через две минуты и тринадцать секунд, — да-да, вот сюда, да…

Семенящие шаги на полупальцах юноши тонут и глушатся в ворсе длинного ковра, постеленного перед вип-ложей. Джейс оборачивается, в надежде увидеть крохотного Хеймердингера с его забавной пружинящей, почти прыгучей, походкой (иначе с чего бы капельдинеру так заискивать в интонации?), но…

Да ты издеваешься.

Стук набойки глушится так же, как и шаги служителя театра.

— Виктор! Какой приятный сюрприз, — оживает Мэл.

Он кивает с (мнимым?) почтением. Слегка дергает уголки губ в вежливой улыбке и выглядит явно сконфуженно.

— Право, Советники, не хотел мешать вам, — его акцент звучит четче от тихой интонации, а взгляд направлен на массивный алый занавес.

О, неужели? Он это сейчас вслух сказал?

— Но молодой человек настаивал на моем перемещении, — Виктор неловко дергает рукой на капельдинера. Тот выпучивается на Мэл, одной жалобной мордой спрашивая, не сделал ли он что-то не так.

— Все в порядке, — кивает ему она, и тот удаляется.

— Что ты здесь делаешь? — сквозь зубы цедит Джейс, надеясь, что в тишине его голоса не будет чувствоваться раздражение.

— Ох, — выдыхает Виктор, неуклюже приземляясь на соседнее с Джейсом кресло, но смотрит он, внезапно, на Мэл, — это ведь постановка Вольдемара Амадео Дель Пьеро! Я не мог, просто не мог ее пропустить, он ведь…

Мэл, к ужасу Джейса, тает:

— Гений! Абсолютный гений! — Она даже, без единого намека на манеры и степенность, хватается за подлокотник и подтягивается к Виктору ближе, перевешиваясь через кресло Талиса.

— Да! — искрит восторженными глазами Виктор, так неожиданно для Джейса, что у того брови едва не на затылок взлетают, — И было бы культурным преступлением пропустить его интерпретацию мифологии Сумеречных Островов. Это самая волнительная комбинация моих интересов за последнее время…

Джейс едва слышно фыркает. Соловей.

Виктор не то оправдывается, не то разит душой нараспашку. Нежно-улыбчивый, воодушевленный, словно наконец-то понятый и от этого чувствующий окрыляющий восторг.

И все это палит на поражение в Мэл, что смотрит, нет, таращится на него с изумлением и немым и яростным согласием. Кажется, вселенная для этих двоих схлопнулась в эту же секунду в точке пересечения интересов.

— Ты видел его «Туманных Странников»? — заговорщическим шепотом, чуть ли не захлебываясь в собственном дыхании, говорит Мэл, смотря на Виктора во все глаза так, будто Джейс аннигилировал под благородным предлогом.

— Ещё в день премьеры! — подхватывает Виктор, вторя ее интонации. Они пучатся друг на друга, с едва скрываемым восторгом несколько долгих секунд (Джейс вертит башкой между ними, мучая мышцы шеи), и в загудевшей тишине лишь крепнет их фанатская связь. — Но мне кажется, что…

— Второй состав определённо лучше, — заканчивает за него Мэл.

Виктор яростно кивает и с чуть звенящим отчаяньем шипит, всплеснув руками:

— Ну, каменючий Белергон, абсолютно каменючий!

— А я Вольдемару так и сказала! — О, Жанна, они похожи, как две однояйцевые престарелые прима-балерины. — Но поскольку Себастиан был его протеже…

— Он был его протеже? — Виктор взваливает ношу собственного локтя с упертой в него головой на второй подлокотник Талиса.

Джейсу все больше кажется, что он все еще ловит галлюцинации на почве гипоксии, заработанной еще в кузнице.

— Любовником! — возмущенно шикает Мэл и тут же себя одергивает, завертев головой и проверяя, не развесил ли кто поблизости уши. Убедившись, что все чисто, она вновь поворачивается к Виктору (уже непозволительно близко к нему) и шепчет озлобленно и едва слышно ему в лицо: — Везде пропихивал.

— Как непрофессионально, — Виктора кривит, Джейс несдержанно фыркает, но эти двое даже внимания на него не обращают. — Хотя, согласитесь, в «Лилиях для Императора», в кардебалете он был куда гармоничнее...

— Мысли мои читаешь! В кардебалете четвертого состава ему самое место, — Мэл выдыхает, будучи невероятно довольной, и, переведя дух, вдруг спрашивает с искреннем смехом: — Боже, Виктор, почему я раньше тебя не видела здесь?

Его глаза тухнут медленно, словно слабая лампадка. На лице видны еще слабые отметины восторга. Такого восторга, который Джейс видел только в моменты научных открытий. Это игра? Или он честен?

Коллекция балетных пластинок в потертых конвертах, бережливо собранная и выставленная рядом с кроватью, всплывает в памяти и является ответом.

— Мое место на галерке, мисс Медарда, — после секундной паузы спокойно отвечает Виктор. — Билеты туда не именные и стоят весьма… демократично. Да и в крайнем ряду у выхода сидеть удобнее всего.

Он красноречиво кладет руку на прооперированное колено, и Мэл понятливо хмыкает:

— Надеюсь, в вип-ложе тебе будет так же комфортно. И… Я могу попросить принести подушек, если необходимо.

О, Жанна, этот дружелюбнейший разговор для Джейса ощущается рыбной костью, застрявшей и в горле, и в ушах, и в мозгах одновременно.

Да, согласись на подушки, чтобы я придушил себя невзначай.

— Не стоит беспокойства, мне гораздо комфортнее смотреть постановку в столь приятной компании.

Наконец-то, он обращает на Джейса взгляд, скользящий и едва осязаемый, будто рассеянный. Подвисает. Опять молчит слишком многословно. Талису кажется, что сейчас он ненароком прожжет в лице Виктора сквозную дыру.

Их зрительный контакт рвёт Мэл:

— Я так рада, что могу разделить свое восхищение. Прошу, Виктор, составляй нам компанию так часто, как только это возможно…

На столь нежное признание они оба реагируют в равной степени озадаченно.

— Если вы того пожелаете, разумеется, — осторожно соглашается Виктор, заметав взгляд с заметной для Талиса неловкостью (уж слишком точно умеет читать эти выразительные глаза) между советниками.

— Джейс не большой любитель театра, — она накрывает своей ладонью руку Талиса. Бриллиант в полтора карата на безымянном пальце отблескивает в приглушенном свете канделябров и слепит Джейса на правый глаз.

Виктор со скотской томностью ставит второй локоть на подлокотник и нежно припадает одухотворенным лицом на собственную подставленную ладонь:

— О да, я знаю! Ему даже моя коллекция пластинок не мила. Это ведь не молотом в кузне махать. Тут образность мысли нужна.

Мэл фыркает в унисон с третьим звонком. Джейс успевает зыркнуть на Виктора прежде, чем тот отвел бы свои глаза к сцене. Взгляд жгучий. Словно хвост кометы, схваченный голыми руками.

Оркестровая яма дает первый такт протяжными и подвывающими скрипками, бахают массивные бас-барабаны торжественным маршем и тяжелый занавес поднимается красивыми волнами.

На сцену стелется густой черный туман. Грянул гром, пустив по залу импульс нервных вздохов. Виего — главный герой известного фольклорного сюжета, спускается на тонких тросах с арлекиновой кулисы, в клубах нового зеленоватого тумана, пока по периметру самой сцены скачут укутанные тонкими сизыми вуалями кардебалетные морские черти.

И артист поет. Басит так, что чешет грудные клетки вибрацией собственного голоса. Песня-экспозиция, рассказывающая о безутешном горе Падшего Короля, о разрывающем душу отчаянии: ведь его любимая была отравлена неизвестными злодеями. И пел он о том, что легион чертей в его услужении не может стать для него утешением, что водружение короны и принятие образа морского дьявола и грозы смертных душ не станет для него заменой утраченному. Он скорбит. И скорбь эта бескрайняя, как водные массивы. Черти скачут, показывая чудеса хореографии, повинуются движениям рук солиста.

Виктор завороженно смотрит на сцену, даже, кажется, не моргает вовсе, и Джейс замечает, как зеленовато-синие переливы подсвечивают его бледный профиль, на котором эмоции читаются даже в пол-оборота. Виктор живет сейчас там — на сцене. И его лицо целое полотно для эха чужих эмоций, показанных лишь слегка: то нахмурится, то пожмет губами, то наклонит голову набок, всматриваясь, изучая и впитывая.

Внезапно на сцене вспыхивает яркий солнечный свет. Черти в испуге и панике несутся прочь. На заднем плане вырастает фасад величественного замка, выехав из-под широкого люка. Падший Король рвется на угол аванс-сцены, а на центр в нежном вальсовом шаге закружилась пара артистов. Королева Селеста и… Король Виего. Абсолютно идентичный первому, разве что не загримированный под бледную морскую хтонь. Пара пела о своем счастье, смешиваясь в пронзительном трио, в котором Падший подвывал о своем горе, а влюбленные наоборот же, будто дразнясь, заглушали громкими признаниями.

«Я буду вечно любить тебя!» — пел Король Виего.

«Я буду вечно любить тебя!» — отвечала ему Королева.

«Я буду вечно любить тебя!» — надрывая глотку, выл Падший Король.

— Он задействовал, — шепчет Виктор, не в силах оторвать завороженный взгляд от сцены, — близнецов?!

— Для более плавного перехода из прошлого в настоящее, — кивает Мэл, — мы год потратили на поиски подходящих артистов для Виего. Такова задумка Вольдемара.

— Гений. Просто гений, — Виктор улыбается.

И представление идет сметающим все на своем пути локомотивом. Публика заворожена: отточенной сложной хореографией, дорогими костюмами, академическими голосами, пробирающими до костей, массивными декорациями, то появляющиеся, то исчезающие через множество выдвижных люков. Джейса больше интригует устройство сцены, чем ее содержание. Он приятно впечатляется разнообразию механики, аккуратно спрятанной от зрителей. Думает, как устроены дым-машины, что работают почти беззвучно, прикидывает хитросплетения лебедочных рельс, спрятанных под потолком, которые позволяют артистам парить на тонких тросах. Считает количество разнокалиберных люков, чьи контуры едва отличимы на полу.

Он не человек искусства. Он человек Прогресса. А вот Виктор… Ох.

Его лицо сейчас достойно иконописи. Столь нежное в отсвете сценических софитов, вовлеченное и открытое. Омолодевшее лет эдак на -дцать просто от наблюдения за постановкой. На лице его робкая, почти юношеская улыбка.

Радостная, светлая.

Такая же, как и его глаза, блестящие от довольства.

Джейс слабо фиксирует происходящее на сцене, но не может перестать украдкой следить за Виктором. Он видел это выражение. Когда-то Виктор смотрел так на него. В лаборатории Хеймердингера, паря, как те артисты, под потолком. Без умыслов, без проблем, так влюбленно и искренне, и Джейс прекрасно понимал, что отвечает ему не менее придурковатым выражением.

А потом случилась жизнь и ее неумолимые колдоебины. Потом их перекрутило через мясорубку опыта, от которого нежности и наивности остается разве что с наперсток. Десять, десять лет прошло с тех пор. И где они теперь?

Первый акт заканчивается на появлении Калисты — духа возмездия, которая по преданиям была племянницей Виего и первоклассной воительницей, сражающейся длинным ледяным копьем. Виего и Калиста остаются на аванс-сцене, под пронзительный аккорд скрипки смотрят друг на друга и… Занавес опускается.

Зал озадачено рукоплещет. Капельдинеры отворяют двери в фойе, где достопочтенных гостей ждет небольшой десятиминутный фуршет.

Виктор и Мэл переглядываются, готовые начать обсуждение. Виктор (Да ты точно, нахуй, издеваешься!) встает и галантно подает руку Мэл, абсолютно игнорируя Джейса. Та охотно подхватывает его под локоть и они удаляются, обмениваясь впечатлениями.

Джейс провожает их глазами и с ужасом думает о том, что в какой-нибудь параллельной вселенной они бы даже смогли подружиться. В такой вселенной, где они живут втроем, вечерами выбираясь на конную прогулку, верхом на единорогах среди райских цветистых кущ. Там текли бы реки сладкого молока с анисом, стейки росли бы на деревьях, а любимое мороженое Джейса продавалось бы за медяк три кило.

Джейс чуть трясет головой, сбрасывая с себя жутковатый морок. Но раздумья все равно, как боязливая щупальца, шебуршат в мозгах, проверяя адекватность хозяина.

Пока Джейс пялится в пол, едва фиксирующими глазами, в его поле зрения возникает чья-то тощая нога в идеально-белых брюках с идеально-ровной стрелкой. Он скользит взглядом выше, минуя кипельно белый фрак с золотыми пуговицами, пока не натыкается на высокомерную выдровскую морду Сайло.

Господи. Тебя еще не хватало.

— Советник Талис, — шипит он тихо, презрительно обнажив белоснежный ряд зубов, — мне казалось, что мы ясно договорились о твоем расписании.

— Отъебись от меня, Сайло, — раздраженно отмахивается Джейс, больше не в силах поддерживать великосветский фарс в его присутствии.

Маски сорваны, неприязнь подчеркнута и задокументирована стенографистом сегодня утром, так к чему сейчас лебезить?

Сайло нарочито оскорбленно хмыкает и, бубня себе под нос: «Я это просто так не оставлю», уходит к остальным гостям, где его уже ждет холодное розовое вино и шпажки с морепродуктами.

Джейсу идти никуда не хочется. Сидит задумчивым изваянием, кажется, целую вечность, спрятав тяжелый лоб под горячими ладонями, пока зал вновь не стал потихоньку заполнятся.

— Джейс, — Мэл окликает его мягко, едва был дан второй звонок и основная часть гостей была уже рассажена. — Все хорошо?

Талис отрывает тяжелую голову от рук и смотрит на них. Глаза Виктора и Мэл в равной степени обеспокоены, вот только этот зауновский ценитель прекрасного смотрит на него украдкой, когда как его невеста может не прятать свое беспокойство.

От этого смешно и ломит кости.

— Голова что-то разболелась, — и он почти не врет, его башка готова детонировать в любую секунду вот уже последние пару дней.

Виктор хмыкает, пока Мэл рассеяно озирается по сторонам в надежде быстро что-то придумать, лезет во внутренний карман пиджака и выуживает блистер таблеток.

— Их можно не запивать, — дразнит прямо перед носом.

— А я не откинусь от твоих анаболиков?

— Можешь отгрызть от таблетки одну восемнадцатую, чтобы мгновенно перестать осязать нервные окончания, — он удостаивает Джейса снисходительной улыбкой, (Талис почти невольно усмехается и Виктор подмечает это) но, опомнившись, осекается и неловко прочищает горло. — В общем, бери. Должно полегчать.

Джейс нехотя кивает, забрав блистер. Третий звонок призывает рассесться по местам.

Второй акт оказался для зрителей неожиданностью. Видимо, постановщик решил попереть каноны мифологии и развернуть сюжет шокирующим поворотом, схлестнув Виего и Калисту в полномасштабном и жестоком сражении. Вот только по задумке Вольдемара Амадео Дель Пьеро, Калиста вовсе и не была любимой племянницей короля, а оказалась неупокоеной душой Селесты.

Как оказалось, король Виего изменял королеве с ее фрейлинами. Селеста, узнав о предательстве любимого мужчины, обратилась к богам за помощью, и те превратили ее в яростного и мстительного духа, а королевский скипетр, передающийся в их династии от отца к сыну, в ледяное Копье Скорби. Такой поворот был встречен публикой с замиранием сердца. Даже Виктор, пораженный до глубины души, нетерпеливо подался вперед.

«Ты предал меня!» — кричит Селеста со сцены в ярких лучах софитов. — «Ты предал нашу любовь!»

Артисты не то сражаются, не то танцуют танго без касаний. Свет играет и гонится за ними, оркестр сгущает и увеличивает накал страстей и… Копье Скорби пронзает Падшему Королю грудь. Игра освещения меняет облик Калисты, превращая ее в Селесту, и та, отомщенная и вознесенная, уносится за арлекинову кулису, символизируя ее возвышение на небеса.

Виктор взвинченно оборачивается и встречается глазами с Джейсом. Немой спич во взгляде — Джейс читает его без утайки. Господи. Он столько же напуган и озадачен, сколько и изумлен.

Джейсу хочется что-то сказать ему. Горло чешет рвение успокоить (дурацкое совершенно), хочется утешить, положить ладонь на его руку, лишь бы Виктор не смотрел на него так, не драл по душе собственным испугом, но что тут можно сделать? Когда они и так понимают весь масштаб катастрофы, когда сама Мэл сидит подле него.

Да, Вик. Может быть и вот так.

Джейс не чувствует другого пристального взгляда по правую руку от него. Но его замечает Виктор. Золотой взгляд стекленеет и замолкает.

— И почему у современных драматургов такой жуткий пунктик на перевертывание канонов жанра? — вздыхает он, отстраненно улыбаясь Мэл.

— Классике требуется переосмысление, если она хочет поспевать за Прогрессом, — Мэл щурит глаза, отвечая тихонько. — Или считаешь пост-модерн блажью?

— Нет, не считаю, но больше предпочитаю непоколебимость канона. Я удивлен смещению акцентов, но такая трактовка… любопытна.

Он давит из себя это слово, пока на сцену стекаются артисты для поклона. Зал рукоплещет, восторженный причудливым развлечением. Особо рьяны в овациях женщины. Их одобрительные восклицания заставляют артистов улыбаться, пока стены зрительного зала многократно резонируют и гудят от громкости. Когда на сцене появляется Вольдемар, патетично и молитвенно сложив руки, едва не плача в благодарности от благодарности, Виктор бессовестно и совсем бескультурно сует в рот большой и средний палец, оглушая Джейса на левое ухо залихватским свистом. От этого зал, как по команде, лишь громче аплодирует.

На общий фуршет с артистами и, прости Жанна, Вольдемаром, Джейс не остается. Сославшись на большую загруженность, он целует Мэл в щеку на прощание и берет экипаж до работы. Как-никак, нужно еще перерисовать чертежи, сожранные в пламени его безрассудства.

Тягучее и вибрирующее чувство ожидания не покидает его. Будто сердце не на месте, будто голова изнутри чешется, а почесать ее должным образом невозможно. Джейс не может сосредоточиться. Чертежи выходят скверными, чуть покошенными и абсолютно непростительными, пока под грудной клеткой все крепче и крепче стягивается чувство невероятного дискомфорта. Не помогают ни полное одиночество, ни опрокинутые сто грамм виски из пыльной бутылки, припрятанной среди полок-хламовников, ни включенная тихая музыка из патефона, который когда-то сюда притащил Виктор…

О, черт. Вот оно.

Причина дискомфорта обнажается пульсирующим нервом в мозгах. Виктор. Виктор? Джейс ждет его. Джейс ожидает, что тот явится в их лабораторию, постукивая наконечником для трости, и поговорит с ним, ждет компании, такой ядовито-губительной для его совести, но такой наркотической для сердца. И Джейс злится, злится, бесконечно злится на себя за собственные ожидания.

Зачем я жду его?

Поговорить, наверное.

Поговорить? Неужели?

Без него в лаборатории непривычно пусто.

Я жажду увидеть его, потому что, блядь, скучаю?

Нет, не скучаю. Он меня бесит.

Мы же только и делаем, что ссоримся.

И трахаемся.

Но это неправильно.

Разве меня это волновало?

Волновало.

Потом, после того, как безбожно потрахаемся.