7. A Bitter Pill To Swallow (1/2)

— Ты с ума сошел?

Вопрос адресован то ли к Тэхёну, с упрямой решимостью стоящему напротив стола отца, то ли к застывшему под конвоем Чонгуку. Он смотрит на главу Семьи без страха, затем переводит взгляд на спину Тэхёна перед собой.

Странно, но страха за свою жизнь нет. Возможно, это отупляющее принятие неизбежного и приближающийся конец. Жалеет ли Чонгук о содеянном? Точно нет. Если бы случилось отмотать время назад — он бы сделал то же самое. В любом из вариантов Тэхён назвал бы его идиотом — и был бы прав.

Тэхён чертовски зол. Пространство вокруг него вибрирует от едва сдерживаемой ярости.

— Слишком много переживаний из-за человека, который хотел меня убить, отец.

Мужчина замирает в кресле, откладывает тлеющую сигарету в пепельницу и сверлит сына ледяным взглядом.

— Все мои договоренности с Ли и активы стоимостью в десятки миллионов превратились в пепел благодаря твоему телохранителю, а мы стоим на пороге войны. Ты думаешь, твоя месть того стоила?

Тэхён зло сжимает челюсть. Он лжет в лицо отцу о том, что это его личная месть, не говорит об истинной причине поджога. Тэхён знает, почему Чонгук это сделал — ему даже не нужно спрашивать. Чонгук не хотел, чтобы оружие снова попало в руки террористов. Не хотел новых смертей мирных жителей и бесконечного, бессмысленного цикла кровопролития. Но Тэхён не будет сейчас оправдываться перед отцом и пытаться все объяснить — он не поймет, и ему откровенно плевать на благородные порывы подчиненных. Они живут не в том мире, чтобы ценить подобное. Здесь действуют другие законы.

— Ли уверен, что это наших рук дело?

— Прямых доказательств у него нет. Но кроме нас никто не знает об этом грузе. Ему больше некого подозревать.

Тэхён задумчиво уводит взгляд в сторону окна. Чонгук хотя бы не попал в поле зрения камер.

— Чонгук действовал по моему приказу, из верности мне, — Тэхён отвечает холодно, его голос даже не дрогнул. Он смотрит отцу прямо в глаза. — Его ценность для меня и для будущего Семьи перевешивает эти потери.

— Ценность? — усмехается мужчина и раздраженно отстукивает пальцами по дубовой поверхности стола. — Его «ценность» сейчас измеряется исключительно в том, насколько болезненно он умрет, чтобы удовлетворить Ли и восстановить хоть какие-то отношения между нами. Он — расходник, Тэхён.

— Я сказал — это мое решение, — чеканит Тэхён. — Сила и абсолютная преданность — это то, на чем держится реальная власть, отец. Не на договоренностях с такими, как Ли.

— Его «преданность» поставила под угрозу всех нас! Если это был твой приказ, значит, ты либо недостоин возглавлять Семью, либо сознательно работаешь против меня. Ты ставишь его выше верности Семье? Выше моей воли?!

— Я ставлю будущую силу Семьи выше сиюминутной выгоды от сомнительных сделок, — парирует Тэхён, не отводя взгляда. Его слова вызовом виснут в воздухе. — Ты не вечен, отец. И когда твое кресло займу я, мне понадобятся преданные мне люди. Которые сожгут за меня мир, если понадобится. Чонгук — такой человек. Его смерть сейчас — это ослабление меня в будущем. Ты думаешь, я настолько глуп, что позволю разбрасываться такими людьми?

В кабинете виснет тяжелая пауза. Старший Ким испытующе смотрит на Тэхёна, сканирует его тяжелым взглядом, ищет ложь, слабость. Но тот смотрит в ответ твердо, с вызовом в глазах.

Тэхён не просто спорит — он предъявляет ультиматум.

Мужчина встает со своего места, медленно обходит стол, приближаясь к сыну. Останавливается в шаге, скользит взглядом по лицу Чонгука, который стоит все это время безучастно — будто отстранившись от происходящего. Затем возвращает взгляд к Тэхёну.

— Ты действительно готов разрушить наследие нашей Семьи? — спрашивает мужчина тихо, но каждое его слово режет воздух. — Ради чего? Ради одного человека?

Тэхён с холодной решительностью встречает его взгляд.

— Я защищаю то, что будет нужно мне после тебя. Чонгук — часть этого «после». Я не отдам его. Не за сгоревший склад. Не за гнев Ли. Не за твои угрозы.

Мужчина усмехается.

— Мальчишка.

— Я давно уже не мальчик. У меня есть своя голова на плечах, я веду твои — наши — дела, и весьма успешно. Я собираю вокруг себя сильных и преданных людей, приумножаю силу Семьи. Я верен тебе и буду после тебя вести семейное дело. Меня не в чем упрекать.

Тишина в кабинете становится абсолютной. Даже дыхание присутствующих, кажется, остановилось. Старший Ким отступает на шаг. Он медленно возвращается за стол, берет новую сигарету, но не закуривает — просто перебирает ее в пальцах. Когда он снова начинает говорить, в его голосе уже нет ни гнева, ни угрозы.

— Хорошо, Тэхён. Ты сделал свой выбор. Но запомни: за каждую его ошибку, за каждую его выходку во имя «верности» отныне будешь отвечать ты. Ты заплатил за него своей кровью. Надеюсь, он того стоит.

Тэхён с непроницаемым лицом выдерживает паузу, кивает — не отцу, а скорее факту случившегося.

— И поскольку он — теперь твоя ответственность, скажи мне, что мы теперь будем делать в сложившейся ситуации?

Тэхён молчит какое-то время, задумчиво изучая безмятежное небо за окном. Погода сегодня до отвратительного хорошая.

— Достанем из сейфа Ли документы на груз, сделаем копии и подбросим конкурентам. Через полицию передадим наводку на группировку Чхве. Для верности можем найти «свидетеля», который видел их людей, устроивших поджог. На случай, если Ли начнет выступать на нас — пригрозим передать эти документы полиции. Если Чхве заподозрят нас — сольем их реальные дела. Наши связи позволяют на это давить. В любом случае Ли получит свою месть, которую так хочет.

Мужчина слушает его внимательно, холодно улыбается. Он впечатлен. Таким образом группировки ослабят друг друга, либо Ли просто уничтожит ненужную им. Придется подставить массу людей, которые даже не замешаны в конфликте, но будут вынуждены умереть. Главное, что клан по итогу останется в этой истории в тени.

— Жестоко, — выносит он вердикт. — Ты осознаешь последствия?

— Да.

Мужчина откидывается на спинку кресла.

— Хорошо, пусть будет так. Твой телохранитель достанет эти документы.

Тэхён склоняет голову, молча принимая условия.

— Один, — добавляет отец, и тот сразу вскидывает голову.

— Это же самоубийство!

— Это его искупление. Успешно выполнит поручение — будет прощен. Если что-то пойдет не так и его поймают — что же, Ли получит желаемую месть.

У Тэхёна впервые за время разговора пробегают ледяные мурашки по спине. Он сжимает кулаки, глубоко впиваясь ногтями в ладони.

Отец закуривает, медленно выпускает дым. В его глазах — не гнев, а усталое раздражение.

— Ты думаешь, мне нравится это? — голос становится тихим, почти приватным. — Если я не отдам ему голову твоего пса — завтра начнется резня. И ты хочешь, чтобы я выбирал между твоими симпатиями и жизнями наших людей?

Тэхён молчит. Отец смотрит на него, сжимает сигарету так, что та ломается.

— Это не наказание. Это цена, которую я плачу, чтобы они поверили, что я контролирую ситуацию. Потому что если они решат, что я слаб — мы все умрем. Ты это понимаешь?

Тэхён стоит неподвижно и молча кивает.

— Ты тоже должен заплатить свою цену.

Тэхён поднимает на отца взгляд, осознает сказанное, и молча расстегивает на себе рубашку, покорно принимая его требование.

Чонгук, глядя на него, отмирает и дергается вперед, но его тут же крепко хватают, заламывают за спиной руки и ставят на место.

— Тэхён!

— Молчи, — коротко бросает тот, откидывает рубашку и опускается на колени перед отцом.

Старший Ким испытующе разглядывает сына и наконец кивает своему подчиненному. Массивный мужчина канпхэ — исполнитель наказаний — берет бамбуковую палку и обходит Тэхёна со спины.

Чонгук рефлекторно дергается к Тэхёну, чувствует боль в вывернутых руках и короткий, но сильный удар в живот. Он стискивает зубы, повисая в руках охраны.

Старший Ким, глядя на безуспешную попытку помочь, наконец удостаивает его вниманием:

— Преданность не должна быть глупой, парень, — он возвращает взгляд на Тэхёна. — Ты — моя кровь, но даже моя кровь не может быть выше закона Семьи.

Тэхён молчит, упрямо устремив взгляд в пол и сжав на коленях кулаки.

— Десять ударов, — коротко командует старший Ким.

На несколько долгих секунд воцаряется обманчивая тишина, когда кажется, что ничего не произойдет. Но в следующее мгновение воздух со свистом рассекает хлесткий звук удара.

Тэхён дергается, но тут же выпрямляется. На его спине расцветает алая полоса.

Второй удар. Третий.

Тэхён хрипло выдыхает, но молчит. Ногти до красных следов впиваются в ладони.

Четвертый. Пятый…

Полосы пересекаются. Спина превращается в кровавое полотно. Каждый удар обжигает огнем, но Тэхён не издает ни звука. Только дыхание — резкое, через стиснутые зубы.

Шестой.

Тэхён наконец издает тихий стон, но тут же стискивает зубы. Он уже не дергается. Он принял ритм. Вдох — удар. Выдох — боль.

Чонгук снова рвется вперед, но охранник бьет его в солнечное сплетение. Воздух вырывается из легких, колени подкашиваются, но он снова бросается — теперь в сторону старшего Кима.

— Хватит! — он рычит, лицо искажается от ярости. — Бейте меня, вашу мать! Я это сделал, я и отвечать должен!

Мужчина бросает на него равнодушный взгляд — охранник тут же бьет Чонгука в живот, заставляя замолчать.

— Нет, парень, это так не работает.

Чонгука грубо хватают за загривок и поднимают голову, заставляя смотреть. Он дергается, не сдается — даже когда его бьют рукояткой пистолета по ребрам. Чонгук сжимает челюсть и все равно тянется вперед, к Тэхёну.

— Ты не должен… — хрипит, глядя на его спину.

Старший Ким холодно наблюдает за ним и равнодушно бросает:

— Смотри и запоминай.

Седьмой. Восьмой.

Тэхён уже дрожит, но упрямо держится. Дыхание становится хриплым. Глава Семьи внимательно разглядывает его.

Девятый.

Тэхён падает на руки, но тут же поднимается. В глазах — ярость и непокорная гордость.

Десятый.

Из горла вырывается хриплый рык, срывающийся на сдавленный болезненный стон. Но Тэхён тут же замолкает, тяжело дыша. Сидеть ровно уже невозможно — его шатает и приходится упереться ладонями в пол. Капли крови падают на паркет.

Старший Ким встаёт, подходит к сыну. Берёт его за подбородок, заставляя поднять взгляд.

— За импульсивные поступки приходится очень дорого платить. Запомни это.

Тэхён поднимает глаза. В них нет ни мольбы, ни раскаяния. Только ярость и непокорность. Тэхён упрямый до тошноты и готов отстаивать свое до последнего вдоха.

— В этом весь ты, — отец коротко усмехается и отходит от него, обращаясь уже к Чонгуку: — Ты жив только потому, что мой сын — упрямый дурак.

Тэхён остается на коленях, дыша через силу. Он встает медленно, через боль. Сам. Губы кривятся — но он выпрямляет спину и расправляет плечи. Устремляет слегка поплывший от боли взгляд на отца, дожидается вердикта.

— В следующий раз твоей крови может быть недостаточно, Тэхён. У вас сутки, чтобы все исправить. Свободны.

Тэхён ничего не отвечает. Молча поднимает рубашку, накидывает на саднящие плечи и разворачивается к двери, бросая попутно Чонгуку:

— Идем.

Чонгука наконец отпускают. Он едва стоит на ногах, широко распахнутыми глазами следит за медленно удаляющимся Кимом. Белая рубашка липнет к его спине, пропитывается кровью.

Голову заполоняет слепая ярость: уничтожить всех в этой комнате. Но если Чонгук сейчас что-то сделает — они добьют Тэхёна, не его. Чонгук глотает ком в горле и делает шаг. Потом еще один. Ноги будто налиты свинцом, но он идет — потому что это единственное, что он сейчас может сделать для Тэхёна.

Они идут молча. Чонгук сжимает кулаки до боли, но держит себя в руках. Внутри все горит — от бессилия и ярости. Он ловит себя на том, что считает шаги Тэхёна: один, два, пауза… третий шаг чуть короче, четвертый снова ровный. Это маленькое представление, которое Тэхён отчаянно пытается поддерживать — будто он все еще контролирует ситуацию, будто ему не больно.

— Тэхён… — его голос хриплый, почти чужой.

Тот не оборачивается. Но Чонгук видит, как напрягаются его плечи под окровавленной рубашкой. Видит, как он чуть замедляется — не потому что хочет, а потому что больше не может идти быстрее.

Тэхён против воли усмехается от интонации и удушающей вины, сочащейся в голосе. Он по памяти идет к своей спальне, в которой сможет наконец выдохнуть и обдумать дальнейшие шаги. Расслабляться он себе не позволяет, иначе его шаткая стойкость рассыпется в мелкие щепки. Тэхён себя потом не соберет.

За спиной виснет пауза: Чонгук мучительно подбирает слова. Да уж, что тут скажешь? «Ты в порядке?», «Как ты?». Спину жжет, с каждой минутой боль только нарастает — адреналин схлынул и пустил вместо себя волну боли.

Тэхён толкает дверь и заходит в свою старую спальню. За столько лет она успела стать чужой — странным отголоском прошлого, будто здесь жил кто-то другой.

Здесь все так же, как и много лет назад: просторная комната, большая двуспальная кровать, отделка в темно-синих тонах, приглушающих дневной свет.

Тэхён, морщась от боли, достает из кармана телефон, набирает сообщение Сокджину, а после с глухим стуком бросает его на письменный стол. Он с шипением стаскивает с себя рубашку: ткань присохла к ранам, и отдирать ее сейчас оказалось той еще пыткой.

Чонгук подходит к нему, хочет помочь, но Тэхён встречает его злым взглядом, не дается.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас произошло?

Чонгук замирает, долго смотрит ему в глаза, хмурится.

— Я не просил об этом.

Ни капли благодарности. Тэхён смеется нервно, болезненно, облокачивается на край стола, чтобы хоть как-то себя удержать.

— Ну конечно. Ты просто вломился на склад, спалил груз, подставил нас всех — и думал, что тебе за это ничего не будет? На что ты вообще рассчитывал?!

— Я не мог позволить, чтобы этот груз отправили по назначению.

Тэхён вздыхает. С бывшими военными тяжело: тело покидает войну, но душа остается там навсегда.

— Чонгук… Я понимаю, почему ты это сделал: тебя это мучает. Но это не поможет, понимаешь?

Чонгук хмуро смотрит на него, упрямо молчит.

— Это безумно благородно, но мелкие диверсии тебе не помогут — только лишат жизни или тебя, или кого-то из твоего окружения. А после все продолжится, как и прежде, — Тэхён смотрит на Чонгука снизу вверх, слегка склонив на бок голову. Хотел быть мягче, но боль, злость, раздражение ядом сочатся наружу. — Это другой мир. И он не работает по правилам супергеройских фильмов. Ты не остановишь войну — на войне делается бизнес и большие деньги. В ней много заинтересованных лиц — так было во все времена.

Тэхён испытующе смотрит на Чонгука, вынуждает напрячься от этого взгляда и стиснуть зубы.

— И ты тоже был частью этого бизнеса, Чонгук, — его голос вкрадчивый, ядовитый. — Хочешь прекратить эти поставки и контрабанду? — он указывает ладонью в сторону двери, — иди работать в полицию. Найди виновных, пытайся закрутить все гайки. Если так уж хочется благородно сдохнуть — там тебе помогут. Мафия с копами, вставляющими палки в колеса, сильно не церемонится. С предателями, впрочем, тоже.

Чонгук сжимает зубы от бессильной злости. Он ненавидит, когда Тэхён так смотрит на него. С разочарованием. Будто Чонгук последний, кто мог предать его.

Но Тэхён один из них. Он один из тех, кто не смотрит на человеческие жизни, а просто делает бизнес.

Между бровей залегают складки, руки до хруста сжимаются в кулаки.

— Из-за таких, как ты, умирают люди!

— Таких, как я? — Тэхён вдруг громко смеется ему в лицо. Уголки губ едва кривятся от боли, он почти сгибается не то от приступа смеха, не то от новой волны боли. — А какой я, Чонгук? И какой ты? Что же ты такой благородный только сейчас стал? Не ты ли пошел на войну ради денег? Ты был наемником, Чонгук! Ты тоже сделал хороший бизнес, — Тэхён выпрямляется, улыбается болезненно, но смотрит с таким ядом в глазах, что от него хочется отшатнуться. — Но реальность оказалась сурова, верно? Оказывается, там умирают люди, и часто несправедливо — надо же! А теперь ты мучишься совестью и мечешься в жалких попытках все исправить. Но нет, Чонгук, то, что случилось, уже не обратить. И с мафией ты связался отнюдь не от безысходности.

Тэхён отталкивается от стола и медленно подходит к Чонгуку, впиваясь взглядом в его глаза. Заставляет мурашки пробегать вдоль позвоночника от каждого слова, которым припечатывает — заколачивает гвозди, не в крышку гроба — в живую плоть.

— Ты. Такой же. Как я.

Чонгук потрясенно отшатывается, расширяет глаза, тяжело дышит. Этот удар под дых сильнее тех, что он стерпел в кабинете главы Ким. Он проник под ребра, безжалостно сжал нутро, заставляя истекать кровью сквозь цепкие пальцы.

Тэхён смотрит на него, все еще злится, но молчит о том, что из-за выходки Чонгука теперь погибнет масса людей. Очень хочется дать этим пощечину — бросить в лицо: «твой благородный поступок привел к тому, что из-за тебя умрут совершенно не причастные люди», но последствия этих слов будут необратимы.

Тэхён не в первый раз придумывает хитрые схемы, в ходе которых пострадают или погибнут другие — во благо Семьи. Но он не может третировать Чонгука жестоким осознанием того, что из-за него опять умрут люди. Парень сильно травмирован этим и до сих пор тяжело переживает — его это добьет.

Чонгук задыхается. Ему больно, осознание на глазах у Тэхёна ломает тщательно выстроенную стену, кидает со скалы вниз, разбивая душу в кровавые ошметки.

Он такой же.

Подобное тянется к подобному. Поэтому Чонгук здесь.

Не от безысходности, не из-за тяги к адреналину. Не потому, что после произошедшего в Сирии его больше не возьмут ни в одну структуру. Просто в нем все время сидело это темное, жадное, ненасытное.

Чонгук мертвыми широко распахнутыми глазами смотрит на Тэхёна. Тело напрягается до дрожи, душит, сдавливая легкие. С плеч каменной крошкой сыпется больная вина, злость на самого себя и тщательно вылепленная личина мученика.

Он совсем не такой. Его не за что жалеть.

В голове тишина, как после взрыва: когда на секунду глохнешь и не понимаешь, жив ли еще. Пальцы сжимаются в кулаки от злости и бессилия. Яростное отрицание не находит выхода, и он вдавливает его до крови ногтями в ладони.

На него смотреть почти невыносимо. Тэхён отводит взгляд, обдумывает сложившуюся ситуацию и нервно усмехается.

— Тебя бы сегодня убили. Или отдали Ли медленно срезать с тебя кожу. Насколько хорошо ты выдерживаешь пытки?

От одних только мыслей по позвоночнику пробегает холодок. Тэхён просто чудом отбил Чонгука у смерти. А тому сейчас, кажется, действительно хочется умереть.

Чонгук чувствует, как его тошнит. Он вдруг понимает: его руки тоже в крови. Всегда были.

— Зачем ты за меня заступился?

— А зачем ты ко мне вернулся?

Чонгук ведет себя так, будто его это едва ли впечатляет. Это сильно раздражает. Спина горит, напоминая, чего стоило Тэхёну отстоять его жизнь.

Чонгук молчит. Его темные глаза изучают Тэхёна с непроницаемым выражением. В них мелькает тяжелое — всепоглощающая вина и злость.

— Не знаю, — отвечает наконец глухо. Он почему-то не мог иначе.

Если бы Чонгук сбежал — было бы проще. Тэхёну было бы проще его ненавидеть, злиться, может, когда-нибудь забыть. Но Чонгук вернулся к нему, а это значило лишь то, что он так же одержим им. У Чонгука тоже чувства, и он вынуждает Тэхёна защищать это любой ценой.

— Ты мне нравишься, идиот. Сколько я должен тебе это повторить, чтобы ты наконец осознал? — Тэхён раздраженно выдыхает сквозь стиснутые зубы. Боль уже невозможно терпеть.

Сколько раз он должен подставить себя под удар, чтобы ему наконец начали верить?

Чонгук не такой уж идиот — он все видит и понимает. Только, кажется, боится снова довериться и впустить кого-то в свое сердце.

— Где аптечка?

— Ее нет. Это мое наказание, Чонгук, — Тэхён облизывает пересохшие губы, сутулится, едва удерживая себя на ногах.

Чонгук окидывает его обеспокоенным взглядом. Внутренние переживания меркнут перед избитым Тэхёном. Он рушится на глазах.

— Я принесу аптечку.

— Я же сказал, ее нет.

— Значит, найду.

Тэхён хочет возразить, но в этот момент его ноги вдруг подкашиваются. Он едва успевает схватиться за стол, но Чонгук уже тут: его руки твердо обхватывают Тэхёна за плечи, не давая упасть.

— Отстань…

— Помолчи, — Чонгук прижимает его к себе, чувствуя, как тот дрожит. — Просто помолчи минуту.

Тэхён хочет вырваться, но у него не осталось сил. Он закрывает глаза, чувствуя, как боль наконец накрывает его с головой. Он глубоко прерывисто вдыхает и сглатывает подступивший ком.

— В шкафу должна быть бутылка виски и бинты.

Чонгук осторожно усаживает его на кровать, чувствуя, как Тэхён напрягается при каждом движении. Его спина представляет собой жуткое зрелище: кровавые полосы пересекаются, образуя багровый узор, а в некоторых местах уже появляются гематомы.

— Не двигайся, — глухо произносит Чонгук, направляясь к шкафу.

Он распахивает дверцу, и пыльные лучи света выхватывают из темноты полупустую бутылку виски и сверток с бинтами, завалявшийся за стопкой старых книг. Чонгук хватает их, возвращается к Тэхёну и ставит бутылку на тумбочку с таким звонким стуком, что тот вздрагивает.

— Будет больно, — говорит Чонгук, разворачивая бинты.

Тэхён криво усмехается:

— Удиви меня.

Чонгук откручивает крышку и, не раздумывая, выливает алкоголь на окровавленную спину. Тэхён резко выгибается, его пальцы впиваются в край матраса. Из горла вырывается сдавленный стон.

— С-сука… мог бы хоть предупредить… — выдыхает он срывающимся голосом.

Чонгук молча берет чистый бинт и начинает промокать раны. Его движения резкие, но точные — он знает, что лучше сделать это быстро.

Он накладывает повязку, плотно прижимая ее к спине. Тэхён шипит сквозь стиснутые зубы, тяжело дышит, но терпит, не проронив ни слова. Пальцы сжимают матрас до побелевших костяшек.

Закончив, Чонгук отстраняется и окидывает его внимательным взглядом. Ему не нравится, как выглядит Тэхён. Избитый, обессилевший, мучающийся от боли. Он не должен таким быть.

Тэхён, глядя на него, разбито улыбается:

— Ты так смотришь, будто люто ненавидишь моего отца и строишь план по убийству.

Чонгук только сильнее хмурится.

— А ты нет?

— Я получал и за меньшее. Кан умеет бить больно, но чтобы не оставалось шрамов. Не переживай: отец меня всегда жалеет.

— Это ты называешь «жалеет»?!

Тэхён издает тихий смешок.

— Благодаря тебе смотрю на свой мир новыми глазами. Неужели он и правда такой пугающий? Не переживай: отец просто проверяет.

— Кого?

— Тебя. Меня, — Тэхён поднимает на него глаза. — Насколько ты предан мне. Насколько я серьезен в отношении тебя. Думаю, он увидел достаточно.

— Не похоже, что его это устроило.

Тэхён невесело усмехается.

— Чонгук, ты жив только потому, что за тебя поручился я. А я, поверь, еще легко отделался за то, что ты сорвал договоренности, сжег огромное количество денег и подвел нас к войне с опасным кланом. Отец меня слишком любит, чтобы серьезно калечить, и злился сегодня от бессилия. Он ничего не может сделать, а я дал взамен слишком мало, чтобы возместить ущерб.

— Но как же твой план?

— Если сработает, мы красиво все разыграем. Тебе нужно зайти к Сокджину: он передаст тебе снаряжение и схему дома Ли Ёна. Только не говори отцу, что я тебе помогаю, а то моя спина этого не переживет. Бить по не зажившим ранам — слишком даже для меня.

Чонгук со смесью ужаса смотрит на Тэхёна. Не понимает, как тот может улыбаться в такой ситуации. Он едва держится, скрывает гримасу боли за улыбкой и нервным смехом, но по дрогнувшим губам видно, насколько ему тяжело. Сколько сил уходит на то, чтобы прятать боль.

Тэхён просит позвонить Хосоку, чтобы тот за ними заехал. Он боится, что отец все-таки решит навредить Чонгуку, посчитав, что полученной платы от них двоих ему недостаточно.

Обезболивающего здесь нет, и Тэхён прикладывается к бутылке двумя большими глотками. Виски обжигает горло, но помогает притупить боль. Тэхён обессиленно валится на кровать, прижимая к себе подушку. Хочется спрятаться в этой комнате от всего мира за ее пределами.

Чонгук не выдерживает:

— Дай я… — он тянется к нему, но Тэхён резко отстраняется.

И тогда Чонгук видит его глаза. Не маску, не привычную насмешку — а чистую, неприкрытую боль. Тэхён не злится сейчас. Он просто слишком измотан, чтобы скрывать перед ним все, что чувствует в этот момент.

Чонгук отводит взгляд, давая ему передышку. У него самого начинает неприятно ныть в местах ударов: адреналин прошел, оставив после себя боль и тяжесть содеянного.

Он отворачивается к шкафу, делает вид, будто что-то ищет. На самом деле — просто дает Тэхёну время. Минуту, чтобы тот мог побыть слабым — без свидетелей.

Они проводят долгие минуты в тишине. Чонгук хмуро разглядывает забинтованную спину, поникшие плечи, неровное дыхание. Подавленный Тэхён действует на него угнетающе.

— Лучше бы ты ругался и кидался чем-нибудь.

Тэхён беззвучно хмыкает. Он правда злится на него, очень. Но становится сложно, когда к этому примешиваются чувства. Было бы проще, если бы они были друг другу никем, и этот инцидент исчерпался сегодня одним выстрелом в голову.

— Обязательно переверну на тебя шкаф, как только смогу двигаться.

Сейчас тело слишком ломит и желание возникает только одно: ждать, пока отпустит.

— Прости.

— Ого, ты умеешь извиняться?

— Я не жалею о том, что сделал.

Тэхён глухо хмыкает в подушку.

— Но я не хотел, чтобы пострадал ты, — продолжает Чонгук уже тише и после паузы добавляет, — я больше не подведу.

Тэхён медленно выдыхает вместо ответа, а Чонгук понимает, что пытаясь спасти неизвестных людей там, в песках Африки, он принес в жертву человека рядом с собой. Того, кто стал для него новым миром, за который нужно бороться. Чонгук не может уничтожить и его.

— Больше так не будет, — обещает.

Тэхён закрывает глаза. Боль и усталость берут верх. Он выдыхает тихо:

— Будет.

«Ты не умеешь иначе. И я, видимо, тоже.»

***

День уже был в самом разгаре. Тэхён закинулся обезболивающими, раздал последние инструкции Чонгуку, а сам отправился в доки. В этот раз его сопровождал Чан, молчаливое присутствие которого до сих пор ощущалось обидой.

— Ты можешь вернуться работать к моему отцу, если тебе настолько невыносимо находиться в моем доме, — не глядя на него, на очередном светофоре бросает Тэхён, расслабленно откинувшись на пассажирском сидении.

Чан недовольно стискивает челюсть, но молчит.

— Я не могу, — наконец произносит он спустя долгие минуты. — Я поклялся вас защищать.

Тэхён бросает на него задумчивый взгляд через зеркало заднего вида.

— Ты работаешь на моего отца?

— Что?..

— Ты ему доносишь на меня?

— Н-нет, я…

— Тогда с чего такая самоотверженность?

Чан в растерянности замирает, мечется взглядом от дороги к зеркалу и обратно.

— Чонгук тоже предан вам. Почему его верность не вызывает вопросов?

Тэхён уводит взгляд. Он никому не доверяет до конца, но Чонгук… даже несмотря на разногласия, войну между ними, он все равно подсознательно тянется навстречу, готов подставить спину. И это происходит так естественно, будто так и должно быть. Будто так правильно.

— Он другой.

— Он чужак!

— Хватит! — резко обрывает Тэхён, и его голос заставляет парня замолчать. — Он встанет против моего отца, защищая меня. Ты на такое способен?