Часть 2: Polite vs Kind. (2/2)

Эдгар Харрис раздражал меня не словами — присутствием. Слишком прямой взгляд. Слишком точное ощущение, будто он видит не то, что я показываю, а то, что прячу.

Остаток урока я пялилась в окно.

Небо было серым. Движение облаков — медленным, вязким. Я машинально делала пометки в тетради, для галочки. То, что они проходили, я знала годами. Этот язык был частью меня, как шрам или акцент, который невозможно стереть.

Когда прозвенел звонок, я выдохнула так, будто задерживала дыхание весь урок.

Мне хотелось курить.

Не «хотелось» — нужно было. Руки зудели, в голове нарастал гул.

Но стоило мне подняться, как вокруг тут же образовалось кольцо.

— Ты из Америки?

— А правда, что там все такие?

— Ты классно говоришь!

Я снова надела маску.

Улыбалась. Кивала. Отвечала коротко и вежливо. Смех — вовремя. Взгляд — тёплый. Всё, как учили. Всё, как всегда.

Внутри — пустота и раздражение.

Только под конец перемены я смогла выскользнуть, сославшись на туалет. Сердце билось быстрее обычного — не от волнения, от злости.

Две сигареты. Минимум.

Я почти дошла до лестницы, когда что-то резко дёрнуло меня назад.

— Не так быстро.

Рука. За воротник. Не больно — уверенно.

Меня накрыла волна ярости.

Эдгар наклонился, почти к самому уху. Его голос был низким, спокойным.

— Местные негодяйки курят на третьем этаже. Женский туалет, - я дёрнулась, но он держал крепко, — Твоё тело сдаёт тебя, — продолжил он, — И Аллен тоже. Но он просил передать: там не найдётся места для твоей маски. Она будет лишней.

Я ударила его снизу вверх по руке, резко, с рыком, который сорвался сам.

— Не трогай меня, — прошипела я. Он отпустил сразу.

Я не обернулась. Шла быстро, почти бегом, чувствуя, как внутри всё кипит — злость, стыд, напряжение, желание ударить ещё раз.

Я ненавидела, что он прав.

Ненавидела, что услышала.

Ненавидела, что пошла именно туда, куда он сказал.

Лестница на третий этаж встретила меня холодом и эхом шагов.

Маска трещала.

И я знала — если она сломается, собрать обратно уже не получится.

К моменту, когда я поднялась на третий этаж, звонок уже прозвенел.

Коридор всё ещё гудел — двери классов хлопали, кто-то смеялся, кто-то опаздывал, учителя ещё не успели разойтись по кабинетам. Идеальное время. Шум скрывает многое. Особенно — крики.

Я шла медленно, чувствуя, как внутри что-то окончательно смещается. Разговоры с Алленом. С Харрисом. Маска, которую я натянула утром, уже трескалась — не от усталости, от злости. Она стала тесной. Слишком много всего скопилось под кожей.

Прошлая жизнь всплывала обрывками.

Отец, который смотрел сквозь меня, когда я умоляла.

Он, стоящий слишком близко, наслаждающийся тем, что я боюсь.

Рейн. Его имя всегда било больнее всего. Младший брат, который просто хотел помочь. Которого за это убили.

Я тогда ничего не почувствовала. Ни крика. Ни слёз. Только пустоту.

И сейчас — тоже.

— Отпусти меня! — визг разрезал шум коридора.

Я повернула голову.

Дверь женского туалета была приоткрыта. Одну девочку держали у входа, выкручивая руку, вторая стояла внутри, ещё две — смеялись, подначивали. Те самые. Утренние. Глаза уже не злые — азартные.

Я остановилась.

Мелькнула мысль — короткая, холодная:

Он любил смотреть, как им больно.

Я — нет.

Мне было всё равно.

Я достала сигарету, прикурила прямо в коридоре, не ускоряя шаг.

— Как же вы меня заебали, — сказала я вслух. Спокойно.

Первую я ударила ногой.

Снизу вверх, в корпус, без замаха. Икари учила именно так — не красиво, а эффективно. Девчонку согнуло пополам, её руки разжались, и жертва пошатнулась. Я перехватила её за локоть и рванула на себя, не давая упасть лицом в кафель.

Вторая не успела ничего понять — я впечатала её лицом в дверцу кабинки. Глухой звук. Хрустнула губа или зуб — мне было без разницы.

— В порядке? — бросила я девочке, став между ней и остальными.

Она кивнула. Вся форма мокрая. Руки дрожат.

— Имя.

— Хината… Хината Тачибана…

— Иди к выходу. Сейчас.

Я сняла пиджак, накинула ей на плечи, вытолкнула в коридор и захлопнула дверь изнутри. Быстро. Без сомнений. Швабра встала под ручку — примитивно, но достаточно.

Я затушила сигарету о раковину.

Развернулась. Понимая, если придёт учитель — придётся решать быстрее.

— Ну что, — сказала я тихо, — Теперь без зрителей.

Они бросились первыми.

Ошибка.

Я ушла в сторону, позволив одной пролететь мимо, и ударила локтем в спину — между лопаток. Вторая схватила меня за волосы. Я дёрнула голову назад и врезала затылком ей в лицо. Кровь брызнула на зеркало.

Третья попыталась ударить ногой — я поймала её за щиколотку и резко толкнула. Она рухнула на спину, ударившись головой о кафель.

Это не было яростью.

Это была работа.

Икари говорила:

«Если дерёшься — решай. Или ты, или они».

Через пару минут они уже сидели на полу. Заплаканные. Избитые. Дышали рвано.

Я устроилась на подоконнике, закурила сигарету, отнятую у одной из них. Вкус — дерьмо. Никотин — работает.

— Ещё хочешь покурить? — спросила я, спрыгивая и хватая самую наглую за волосы. — Или только на младших хватает смелости?

Я наклонилась ближе, выдыхая дым ей в лицо.

— Слушай внимательно. Если я ещё раз увижу вас рядом с кем-то слабее — вы пожалеете, что вообще решили открыть рот. Понятно?

— П-понятно… Амэя-семпай…

Я отпустила её, бросила бычок у ног, затушила.

— Сейчас встали. Идёте на урок. В обед — извиняетесь перед Тачибаной. На коленях. Без показухи.

Они закивали. Слишком быстро.

Я умыла руки. Стерла кровь с губы. В отражении — спокойное лицо. Чуть покрасневшие глаза. Всё на месте.

— И ещё, — сказала я, когда дни уже были у двери. — Если кто-то из вас решит пожаловаться… я найду. Всех.

Я вышла в коридор следом и прислонившись к стене, пока они, ковыляя, выбирались следом. Внутри было пусто. И впервые за день — тихо.

Коридор опустел слишком быстро. Ещё минуту назад здесь были шаги, шёпот, чужие взгляды, а теперь — только гул школы, похожий на далёкий прибой. Я вернулась в туалет, и прислонившись спиной к холодной стене, позволила телу сползти вниз, пока не оказалась сидящей на холодном полу. Низко. Достаточно, чтобы никто не лез с вопросами.

Сигарета дрожала в пальцах, когда я прикурила.

Руки всегда начинали дрожать после, а не во время.

Адреналин уходил медленно, будто издеваясь. Сначала из плеч, потом из шеи, оставляя за собой тянущую пустоту. В голове стало слишком тихо — и именно это было хуже всего.

Я сделала глубокую затяжку и прикрыла глаза.

Вот и всё.

Вот твоя расплата, Амэя.

Тело ныло — не сильно, терпимо. Пара синяков, разбитая губа, сбитые костяшки. Пустяки.

В прошлой жизни за такие вещи даже не извинялись.

Поднявшись я смотрела в стекло. В мутном отражении виднелась я — тёмные волосы, резкие линии лица, взгляд, слишком взрослый для школьницы.

И рядом с моим отражением — тот, чьё имя я не произносила.

Он был здесь не по-настоящему… Конечно, нет.

Фиолетовые глаза смотрели на меня из глубины стекла так же, как в ту ночь. Не злые. Не яростные.

Собственнические.

— Прекрати, — выдохнула я одними губами, не зная, кому именно это говорю.

Он всегда появлялся вот так — когда злость уходила, когда оставалась только усталость. Когда я не была готова драться.

Когда маска спадала.

Я ненавидела его.

И боялась.

Эти чувства не противоречили друг другу — они жили рядом, переплетаясь, как змеи.

Он говорил, что любит.

Говорил, что я — его.

Говорил, что без него я сломаюсь.

Я тогда верила, что любовь может что-то изменить. Что если быть терпеливой, мягкой, если понять — чудовище перестанет быть чудовищем.

Изменилась только я.

Сигарета догорела почти до фильтра, и я резко потушила её о металлический край подоконника. Запах табака смешался с пылью и холодным воздухом.

Я не пошла на урок.

Просто сидела. Смотрела в окно. На школьный двор, на чужие жизни, которые продолжались так, будто ничего не произошло. Для них это был обычный день. Обычная школа. Обычные проблемы.

А для меня — очередное напоминание, что прошлое никуда не делось.

Я подтянула колени к груди, обхватив их руками. Внутри было пусто — не больно, не остро. Хуже.

Как будто кто-то вынул из меня всё лишнее и оставил только функцию.

Когда прозвенел следующий звонок, я даже не вздрогнула.

Соберись.

Я знала, что вернусь в класс. Сяду на своё место. Снова надену маску — ту самую, выученную ещё в доме отца. Вежливую. Спокойную. Безопасную.

Пока что — я держалась.

Но я слишком хорошо знала себя, чтобы верить, что это надолго.

Когда звонок на третий урок прозвенел, я медленно поднялась с подоконника. Тяжесть в груди была уже не злостью — она стала пустотой, давящей больше, чем любой крик или удар. Адреналин ушёл, оставив после себя только усталость и тяжесть в мышцах. Я с трудом вернулась в класс, где меня ждал… тот, чьё присутствие всегда ощущалось, даже когда он молчал.

Эдвард Харрис как раз собирался уходить с рабочего места, уступая его учителю математики. Его взгляд встретился с моим на мгновение. Ни слова. Ни кивка. Ни замечания о разбитой губе, покрасневшей щеке или следах крови на форме. Но я почувствовала — он всё видел. В его молчании было больше, чем могли бы передать любые слова на английском.

Я села на своё место, плечо прижимая к спинке стула. Сердце стучало медленно, но тяжело. Всё ещё ощущала вкус дыма на губах и едкий запах сигарет, впитавшийся в волосы и одежду. Каждый вдох напоминал о том, что адреналин ушёл, а пустота осталась.

Моё отражение в окне напротив — едва заметное, искажённое светом коридора. И в нём — он. Тот образ, который я пыталась забыть. Изану. Взгляд, который когда-то был любовью, а теперь — страхом и ненавистью.

Я сжала пальцы на ручке тетради, наблюдая за собой и одновременно за ним, ощущая, как страх и злость переплетаются. Боялась и ненавидела его. Но удерживалась. Маска холодного, рассудительного лица, которая помогла мне выжить в прошлой жизни, срабатывала снова. Скрывала всё, что бурлило внутри.

И молчание Харриса… Оно говорило громче любого крика. Он видел меня, видел, что я готова взорваться, и всё же не сказал ни слова. И я понимала: иногда молчание — это самый жестокий урок.

Я опустила взгляд на тетрадь. Уроки математики казались пустыми и чуждыми, как всегда. Но сейчас не было сил даже раздражаться на них. Пустота накрывала сильнее, чем любая злость или боль.