Глава 23. Насыщенно флексим в травмпункте под «Братишку» (1/2)
16 сентября 1977г.
Здравствуй, дорогой дневничок.
Меня зовут Давид Эрман, и я анонимный попаданец.
Нет, меня не привлекли к участию в каком-то научном эксперименте. Я не заключал договор с Дьяволом. В меня не попадала молния. Меня не били ломом по голове, как в “Янки из Коннектикута при дворе короля Артура”. Да что уж там, меня даже грузовик не сбивал. Последнее, что я помню из жизни в своей реальности, так это то, что я сидел в баре вместе со своим корешом и беспечно смотрел на то, как тот пытается расплатиться с официантом картой.
Игральной.
Шестеркой пик.
Да, я удивляюсь тому, что мой мозг способен запомнить такую охрененно важную подробность, тогда как всё остальное буквально стерто, как на старой VHS-кассете и при любой попытке прорваться сквозь эту рябь и мельтешение, я довожу себя до натурального психоза.
Короче говоря, начинаю яростно теребить заусенцы на пальцах так, что со стороны может показаться, что я ем собственные руки.
Поэтому, моя соседка, Саманта Олдридж, всучила мне какие-то особые варежки, которые отучили её грызть ногти.
“Особенность” заключается в том, что их тупо невозможно снять. Сраные варежки сцепились с моей кожей так, словно их посадили на клей-момент. К тому же, они явно мне велики, поэтому, больше похожи на два махровых желтых носка, которые я зачем-то напялил на кисти рук.
— Ну и как я буду играть на гитаре?! — возмущался я, размахивая руками-ластами, словно пингвин. — Кевин обещал сделать мне басуху!
…но, кажется, я забегаю вперед…
Вернемся же к моей печальной автобиографии.
Вот уже не первую неделю на правах приспособленца-выживальщика я пытаюсь слиться с местной тусовкой в школе чародейства и колдовства, изображая травмированную школьницу ростом “от горшка два вершка” (хотя, недавно Саманта заметила, что я как будто бы подрос на пару дюймов). Будучи максимально неосведомленным в тонкостях женской подростковой психологии, могу сказать, что в какой-то степени я делаю успехи, потому что косо на меня смотрят только в те моменты, когда я начинаю издавать “отцовские звуки” типа кряхтения, откашливания и старческой основательной прочистки горла. Но кто я такой, чтобы отказывать себе в удовольствии как следует просморкаться в ванной?
К тому же посещение уроков дается мне без особого труда. Преподы буквально игнорируют моё существование (возможно по той причине, что тупо не помнят, как меня зовут). Поэтому, я сижу на задней парте с видом вольного слушателя в универе, то есть, максимально отстраненно. Для проформы я выдернул из метлы в кладовке прутик подходящей длины и кладу теперь его рядом с собой, в качестве волшебной палочки, чтобы не вызывать подозрений (настоящую я где-то просрал). Хотя, уверен, никто бы и бровью не повел, положи Гвиневра Диллинджер рядом с собой крупнокалиберную винтовку.
Зато все остальное время меня постоянно пытаются привлечь к какой-то внеклассной активности, и я даже начал подумывать, что Хогвартс – это ад, а Пуффендуй, это тот круг ада на котором в мучительных приступах трудоголизма вынуждены пахать все бывшие коучи, инфоцыгане, менеджеры и прочие бездельники, не приносившие никакой существенной пользы миру.
Вот, например, сегодня я отрабатывал свои грехи в госпитале.
Я-то думал, что я со своими пальцами в шредере – долбоеб, но тут меня превзошли по всем фронтам.
Стоило только переступить порог амбулаторного Лимба, как причина сатанинского смеха Маккензи, которая просила меня якобы “помочь”, стала предельно ясна.
Помочь здесь мог только Иисус Христос.
Или практикующий клинический психотерапевт.
Или огнемет.
Или всё вместе взятое.
Больничное помещение больше напоминало военно-полевой госпиталь после налета на Перл-Харбор. Побитые, обожженные, покрытые какими-то фиолетовыми волдырями студенты лежали на кроватях, толпились в проходе, печально всхлипывали, рассевшись на подоконниках. Какой-то скромный парень у самой двери держал в ладонях длинный, словно лента гимнаста, розовый язык, и беспомощно озирался по сторонам. Одна девочка, раздувшаяся как дирижабль Цеппелин, болталась под потолком, привязанная шнурками ботинок к батарее.
— Добро пожаловать в дурдом, — бросил в мою сторону Мерлин, пробегая мимо с блокнотом в руках.
Я успел поймать его за шиворот.
— Черт возьми, Мерлин, что здесь происходит?!
— Первый месяц семестра, — пожал он плечами. — Самый травмоопасный. Новые предметы, неизвестные заклинания, незнакомые зелья. Я как раз собираю статистику для своего реферата по взаимосвязи между днями недели и видами магических травм. Еще Парацельс сделал вывод, что в конкретные дни недели наблюдается повышенная динамика различных бытовых повреждений. Например, по вторникам зафиксировано максимальное количество случаев ожогов. Парацельс связывает это с тем, что вторнику покровительствует Марс.
— Мне позарез нужны трусы, — поспешил я выбить его из привычного задротского контекста.
Мерлин посмотрел на меня сквозь черепаховые очки с академическим интересом.
— На мне сейчас семейные, но, думаю, размер тебе подойдет.
— Да не твои, боже!
Я оттянул его в сторону за больничную ширму и тихо напомнил:
— Я про трусы, которые ты недавно нашел.
— Ах, это…
Мы зашкерились.
— Гвиневра, ты должна знать, что я зашел в тупик в своих исследованиях. Изученные данные дают мне основание полагать, что имеет место некий парадокс. На первый взгляд объект представляет из себя простое текстильное изделие типа “бикини”, изготовленное из хлопка с небольшим добавлением полиэстера, предназначенное для женщин. Но я обнаружил на его поверхности кое-что странное, а именно, производный из эпидермиса придаток кожи. Волос.
— Лобковый?
— Волос оборотня.
Я чуть не орнул в голос, но сделал вид, что очень громко раскашлялся.
— Причем, волос особи мужского пола, — продолжил Мерлин швырять в меня уродливыми фактами. — Я склонен полагать, что эта некая загадка. Что-то вроде интеллектуальной игры. Меня проверяют?
С учетом того, что пацан явно страдал поиском глубинного смысла, я решил ему подыграть, лишь бы увести тему подальше.
— Наверняка, — сказал я с самым серьезным и обеспокоенным видом. — Это могут быть инопланетяне. Вполне возможно, они решили, что ты подходишь в качестве представителя человеческой расы, который сможет вступить в первый межгалактический контакт. Трусы как образ человечества. Оборотень – это намек на внеземную цивилизацию. Наверняка там в сплетении нитей зашифрованное послание. Ребус. Карта с координатами какой-нибудь секретной базы в Небраске. Мерлин, это слишком важная информация правительственного масштаба. Ты это понимаешь? Ведь тебя могут загрести спецслужбы!
Он мгновенно побледнел.
— Мама всегда говорила мне, что я особенный. И я никогда не знал своего отца…
Я посмотрел на него таким многозначительным взглядом, как будто это всё объясняло.
— Что же мне делать? — Испуганно спросил он. — Я к этому не готов. Только не сейчас. Ведь со следующего семестра начнется Теория дешифрования алхимических уравнений в памятниках готической архитектуры. Я готовился к курсу весь прошлый год и летом посетил Прагу…
Мне пришлось пообещать, что я что-нибудь придумаю, но Мерлин был окончательно потерян и выведен из строя на весь дальнейший день. Пугливо озираясь по сторонам, он отправился “обеспечивать инопланетному подозрительному артефакту наилучшую сохранность от чужих глаз”.
— Поверь, нет ли в них “жучка”, — крикнул я ему вслед. — Они почти наверняка знают твою геолокацию!
Саму владелицу труселей, которая явно не догадывалась о приключениях своего нижнего белья, я нашел возле кровати, на которой лежал когтевранский парнишка лет пятнадцати. С широко разинутым ртом и с глазами, в которых стояли слезы ужаса и отчаяния, он крепко прижимал к груди классическую белоснежную шестиструнную акустику.
Я присвистнул.
— Это что, настоящий “Фендер<span class="footnote" id="fn_39449159_0"></span>”? А что за цвет? Какая-то винтажная серия?
Парнишка судорожно зажмурился и мотнул головой.
Маккензи посмотрела на меня осуждающе. В руке она держала железные отвратительные клешни, которые наталкивали на мысли о пытках, вроде отрывания ногтей или выдергивания зубов без наркоза.
— Гвен, где тебя носило? — спросила она, принимаясь засовывать клешни в рот несчастному парнишке. — Я здесь просто зашиваюсь! Мадам Помфри на Ежегодном Европейском семинаре Целителей. Очень некстати.
“Мадам Помфри… Это, наверное, зав.отделением”, — подумал я, с ублюдским любопытством наблюдая за средневековым экзекутерством, но все же спросил:
— Почему-бы тебе не использовать магию?
Маккензи скривила рот, как будто я сказал какую-то глупость, и одним резким рывком выдернула из глотки когтевранца клешни, в которых торчало белое птичье перо.
Парень взвыл скорее от страха.
— Кевин, тебе не стоило трасфигурировать свою сову в гитару, — произнесла она с упреком. — В следующий раз, по крайней мере, постарайся так широко не открывать рот, когда поёшь.
— Но у Братишки отличное звучание! — ответил испуганный пацан и как бы в доказательство провел пятерней по струнам.
Гитара издала приятную густую трель. Из-под пальцев тут же полетели белые перья.
Я уставился на него, не веря своим ушам.
— Ты превратил сову в гитару и назвал её “Братишкой”? Ты что, совсем ебанутый?
Он смутился и хотел что-то ответить, но тут в коридоре раздался топот шагов, словно в нашу сторону несся табун единорогов. Спустя пару секунд двери госпиталя распахнулись, как будто их стошнило людьми. Толкая друг друга локтями, наступая друг другу на ноги народ несся вперед, расталкивая по сторонам бедных больных фриков. Всё это напоминало зрелище той разъяренной сумбурной толпы, которая врывается в двери Apple Store в день открытия продаж нового айфона.
— О нет, — простонала Маккензи. — Началось…
Я понял, что это болельщики, по разноцветным полосатым шарфам и яростному мату, который раздавался со всех сторон.
В самой гуще событий можно было разглядеть двух игроков в грязных потрепанных мантиях. Один, гриффиндорец, атлетического сложения и с зачесанными назад длинными выгоревшими волосами, ковылял, опираясь на плечо какого-то краснощекого бугая. Чуть ниже колена из его правой ноги угрожающе торчал обломок кости, но это не мешало ему распылять по сторонам ослепительные улыбки. Следом за ним тянулся шлейф грустных и заплаканных миленьких фанаток. Второй – высокий как жердь, но крепкий слизеринец, в потной насквозь форме, прижимал к голове зеленый шарф. В его спутавшихся волосах цвета концентрированной ржавчины чернела запекшаяся кровь.
— Этот мудак Малфой сбил Винсента прямо над кольцами! — сокрушался здоровяк с краснотой во всю щеку. — Этого конченого психопата давно пора дисквалифицировать, он просто не видит никаких берегов! Если до Дамблдора не доходит, что он может запросто угробить человека, то я попрошу отца написать в Отдел магических игр и спорта!
— Завались, петушина! — орал ему в ответ рыжий слизеринец, плюхаясь на первую попавшуюся кровать и жопой сталкивая с нее какого-то бледного первокурсника. — Этот никчемный кусок дерьма сам несется под бладжер, как будто тот обещал ему отсосать!
— Это твоя мамаша обещала ему отсосать, Фокс, сразу после того, как её вздрючит Поттер!
Я покосился на Маккензи.
— Мерлин Всемогущий… — прошептала она, не сводя глаз с гриффиндорского игрока. — Это же Винсент Моран.
Мне пришлось изобразить смутное узнавание с помощью мычания, чтобы не выглядеть совсем уж “не в теме”. Хотя, кое-какими сведениями о Винсенте Моране я уже располагал.
— Слушай, а это не тот тип, что сосется с метлой в душевой кабинке, пока никто не видит? — уточнил я, пока фанатки укладывали пострадавшего мистера улыбашку на кровать, подсовывая под его крепкую задницу подушки.
— Я к нему не пойду, — решительно заявила Зизи, тут же отвернувшись с самым категоричным выражением лица.
Я уставился на нее в недоумении.
— Но как же наша договоренность “Никаких гриффиндорцев”?
— Планы изменились.
— Ты не можешь вот так просто изменить планы! — сокрушался я, беспомощно разводя руками. — Я же понятия не имею, что делать с открытыми переломами! Я вообще-то курсы фельдшерства не заканчивала, чтобы вот так запросто волшебные шины накладывать!
Но Маккензи было не пронять. Зеленея от необъяснимой ненависти, она решительно двинула в сторону кровати с рыжим слизеринцем.
— Иисусе! Тут хотя бы есть рентген? — заорал я ей вслед. — Йод? Бинты? Обезбол? Мазь “Спасатель”?!
— Используй универсальный сращиватель костей, — бросила она мне через плечо заплетающимся языком. — Там. В шкафу.
— Сра.. что? В каком, блин, шкафу?! Тут нет шкафов!
Ну да, конечно. Всего-лишь разобраться с переломом берцовой кости, делов-то! Для человека, который дважды в детстве ломал запястье и неделю не обращался к врачу в надежде, что оно там как-нибудь само срастется, это просто раз плюнуть. Из всех уроков ОБЖ я запомнил только то, что лучше не пытаться делать искусственное дыхание трупу. Единственный раз, когда я оказывал помощь человеку, был тот случай, когда Марк здорово порезал руку о банку сгущенки и попросил зашить ему рану.
Я умудрился пришить к его коже рукав рубашки.
Короче, были некоторые сомнения в моей компетенции по оказанию первой медицинской помощи.
Поэтому я решил тупо тянуть время, пока Маккензи не замучает совесть при виде больного поломанного парня. Иначе говоря, я ходил между кроватями и делал вид, что искренне интересуюсь состоянием пациентов.
“Вот так, — думал я. — Брови сдвинуты. Лицо посложнее. Губы в трубочку. Никаких лишних эмоций, как у человека, который занят серьезным изучением клинической картины... Вспомнить подробный рецепт Лонг-Айленда... Нужно произвести впечатление как минимум терапевта”.
Короче говоря, я пялился на них в полном недоумении, как на экспонаты в кунцткамере.
— Простите, — тонким голоском позвала меня девочка лет двенадцати и протянула в мою сторону руку, покрытую странными тонкими то ли корешками, то ли щупальцами.
Я отскочил в сторону и чуть не заорал от всей этой крипоты, но потом сделал вид, что просто споткнулся.
— Это случилось после того, как я потрогала щупальца мурлокомля… — простонала девочка. — Скажите, что это такое? Это пройдет?
— Мужайся, — сказал я, заложив руки за спину и глядя ей прямо в глаза, лишь бы не смотреть на стремные волосатые ладони. — Это волчанка.
Для убедительности, я перекрестил её и сказал, чтобы она позвонила родственникам.
Но напрасно я делал вид, что в упор не замечаю гриффиндорца с кровавым обломком кости наружу. В конце-концов, он не выдержал, и позвал меня сам.
— Эй.
Я вздрогнул и оглянулся.
К этому моменту толпа болельщиков в темпе реактивного поноса успела покинуть помещение, видимо, отправившись досматривать матч. Маленькие фанатки Морана тоже свалили, оставив на его кровати кучу записочек с пожеланиями скорейшего выздоровления и сердечками.
— Эй, ты, — повторил он, удобнее устроившись на подушках. — Где мадам Помфри? Ты кто?
Его тон мне не понравился.
— Кентавр в пальто, — бросил я холодно и презрительно. — Я тебе не «Эй ты», качара.
Видимо, мистер популярность не ожидал такого любезного приветствия, поэтому, вылупился на меня во все глаза соображая, точно ли ему был адресован сей мессадж, а когда до него дошло, он вдруг запрокинул голову и неожиданно громко рассмеялся.
— Простите мою грубость, мисс! — наигранно учтиво обратился он ко мне, театрально поклонившись. — Будьте любезны представиться?
— Диллинджер.
— Мисс Диллинджер. Не могли бы вы подать мне вон тот стакан воды. Будьте так добры.
Я закатил глаза.
— Тебе вроде не руку оторвало. Сам дотянешься.
Он снова завис, как девяносто восьмая винда. Видимо, перебирал все возможные варианты развития событий, но потом вдруг сдался и заметно поскучнел.
— Окей. Понял. Никакой воды. Никаких просьб.
Мы молча уставились друг на друга как люди, которые поняли, что откровенно друг друга бесят.
— Ну и? — наконец-то спросил он.
— Что “ну и?”
— Ты собираешься меня лечить? — он указал на свою кость.
Я скосил глаза на обломок и с такой же равнодушной рожей поднял их обратно. Парень явно не осознавал всей серьезности ситуации, поэтому расслабленно валялся, заложив руки за голову, словно речь шла о занозе в пятке.
— Знаешь, я даже не знаю есть ли у нас тут универсальный сращиватель костей. Пойду поищу. В шкафу.
— Но здесь нет шкафов.
“Вот именно”, — удовлетворенно хмыкнул я про себя.
Возможно неприязнь Маккензи оказалась заразной и распространилась на меня. Как бы ты то ни было, я намеревался побыстрее свалить от патлатого под предлогом куда более важных дел (вот, например, парящая девочка уже минут десять жаловалась, что в Хогвартсе стоило бы предусмотреть унитазы на потолке для студентов, которых покусали веретеницы), но тут гриффиндорец вдруг опустил глаза и кивнул на мою обувку:
— Это же блейзеры? Фанатеешь с Джорджа Гервина<span class="footnote" id="fn_39449159_1"></span>?
~