Глава интерлюдия. Бестолочь (1/2)
Два года назад…
***На все последующие дни комната Малфоя превращается в зону боевых действий.
Он, так и быть, не трогает Лестрейнджа, причем, делает это в привычной для себя манере: буквально. Однако, Блэк ничего не говорил обо всём остальном. Под “всем остальным” Магнус подразумевает весь тот хлам, который заполонил его комнату.
В школьных правилах Хогвартса черным по белому написано: “Ученики должны привозить с собой минимум личных вещей, дабы не нарушать покой других студентов”.
Магнус соблюдает правила, поэтому, он привез с собой стопку трусов, стопку носков, зубную щетку и книгу.
Все эти годы он как-то ухитрялся выживать с этим незамысловатым набором, причем делал это максимально эффективно. Минимум вещей – минимум забот. Ничего лишнего. Никаких отвлекающих факторов. Никакого визуального шума. Будучи настоящим легионером он привык обходиться самым малым.
Поэтому, Малфой искренне не понимает, как вообще кому-то на полном серьезе пришло в голову притащить с собой в Хогвартс блядский ковер. Кушетку для ног. Чайный сервиз. Канделябры. Кофейный столик. Журнальный столик. Туалетный столик. Гипсовые бюсты. Позолоченные часы. Клетку для птиц. Арфу. Медвежьи шкуры. Бархатные шторы. Китайскую ширму и маленькую подзорную трубу. Что вообще может быть в голове у человека, которому зачем-то понадобился набор драгоценных подставок для пасхальных яиц? А подзорная труба зачем? Рассматривать свой собственный идиотизм? И это не говоря о том, что все шкафы забиты каким-то жутким тряпьем, просто какая-то театральная костюмерная Людовика XIV, и это при том, что в Хогвартсе единственная одежда, в которой ты можешь ходить круглый год, – это долбаная мантия.
В первую же ночь Малфой решает обозначить Рубикон. Цезарь безжалостно выжигал племена диких варваров, посягающих на его земли, так и Магнус не собирается сдавать ни дюйма своей территории.
Стоит заметить, что это дается ему не просто.
Всю ночь, пока Лестрейндж беспробудно дремал на полу в уголке слизеринской гостиной, Магнус терпеливо возвращал своей спальне былой порядок.
Он вынес и сложил аккуратными стопочками перед дверью чужую одежду. Немного подумал, и все-таки разложил ее по цветам. Свернул ковры. Добросовестно разобрал по отдельным коробкам картины и колдографии, а затем подписал их разборчивым почерком. Сгреб занавески. Не выдержал и прошелся по ним отглаживающими чарами. Надежно связал стопочки книг и журналов, разложив их в алфавитном порядке. Тщательно обернул газетой висюльки на хрустальной бра. Убрал в корзинку кружевные салфетки, сложив из них лебедей. Разобрал конструкцию столиков, на всякий случай отсортировав шурупы от болтов. Очнулся, когда обкладывал пузырчатой пленкой чайный сервиз.
В какой-то момент Малфой понял, что его действиям не хватает какой-то особой жестокости. Жестокости, которая действовала бы как предупреждение. Которая бы дала понять любому, что он за человек.
Поэтому, сжав зубы, он вышел и беспорядочно расшвырял одежду за дверью. Ему было практически больно это делать, но урок есть урок.
Он вернулся в комнату в расстроенных чувствах, как человек, предавший собственные принципы.
Последним в списке мести Магнуса значилась кровать. Её он выставил прочь без особых сожалений.
Вот так. Глаз за глаз. Зуб за зуб. Кровать за кровать.
Он думал, что этот акт демонстративной экзекуции бесполезного барахла будет выглядеть вполне доходчиво и красноречиво. Даже самый беспечный недоумок должен был бы понять намек – не стоит идти наперекор правилам.
Но на следующий день, пока Малфой прилежно сидел на уроках, следуя своему неизменному расписанию, все повторилось вновь.
Лестрейндж оказался не на шутку упертым противником.
“Ошибаются те, кто ожидают от битвы одних лишь успехов”, — сказал Цезарь. И после того, как Магнус обнаружил свою кровать посреди школьного туалета, он понял, что войны не избежать.
— Что у вас там происходит? — поинтересовался Блэк спустя неделю. — Что за обмен любезностями? Я видел сегодня с утра, как Лестрейндж слезал с крыши хижины Хагрида.
— Дело принципа, — холодно ответил Малфой.
— Ты решил проучить беднягу только за то, что он ходит во сне и питает нежную страсть к безделушкам? Я просил тебя наладить контакт, а не устраивать ему травлю. Дьявол, Магс, неужели нельзя было обойтись без вот этого вот всего? Просто банальная вежливость: small talk о погоде, о метлах, о… любимых джарви… Люди примерно так и начинают общаться, с ничего не значащих пустяков. Хотя, кому я это объясняю… В первый раз я услышал от тебя больше пяти слов в начале второго курса.
Да, Магнус и это помнит.
На втором курсе свой третий день после прибытия в школу он провел в госпитале, но не потому, что болел.
Магнус прятался.
Это было постыдно. Это было непродуктивно. Но даже Цезарь отметил: “никто не отважен настолько, чтобы не испугаться неожиданного”.
Он лежал на больничной койке с закрытыми глазами и весь день слушал собственные воспоминания.
“Убийца!”
“Проклятый убийца, чтоб ты сдох в адском пламени!”
Он отчетливо видел палец, направленный в его сторону, а дальше обличающий крик: “Малфой – убийца!”
Он будет помнить это всегда, потому что Магнус ничего, блять, не забывает, возможно, в этом его проблема.
— Жаль, что это был только один магл, – раздался над его головой задумчивый голос.
Он открыл глаза и взглянул в сторону окна. На подоконнике у его кровати сидел Регулус Блэк и внимательно изучал на просвет пузырек “Сна без снов”.
— На твоем месте, — произнес он мечтательно, — я бы прикончил там всех.
Малфой не распространяется о том, что все это время он, вопреки неприязни, прилежно наблюдает за Лестрейнджем. По большей части Магнус убеждает себя в том, что делает это для себя. Просто потому что ему необходимо убедиться в абсолютной и беспросветной непригодности своего соседа.
Он составляет подробный доклад для Блэка, скрупулезно фиксируя в нем все пороки: безответственность, расточительство, недалекость, мстительность, упрямство и, конечно же, тупость. Лестрейндж ненадежен. И что еще хуже, он, кажется, совершенно не осознает, что творит.
— “Каждому волшебнику по новой спальне”, — развернул Блэк письмо и зачитал вслух. — Что же. Неплохо начал... Но вот со скатертями уже перебор.
— Ты шутишь? — уставился на него Малфой. — Это же просто цирк.
— Зато мы убедились, что у него на уме только самые благие намерения. Часть про свержение и казнь Дамблдора мне особенно понравилась.
Магнус промолчал.
— Да, это немного топорно, экзальтированно, необдуманно и инфантильно, но парень не боится рисковать, — продолжил как ни в чем ни бывало Блэк. — И, кстати, отличный бельгийский шоколад в дополнение. Ты пробовал? Ах да. Я забыл, что у тебя там “дело принципа”. Кстати, что-то давно не натыкался на твою кровать в школьном туалете, ты теперь спишь на полу, как настоящий спартанец?
— Нет. До этого не дошло.
С этими словами Малфой достал из кармана мантии маленькую кровать, размером с коробок спичек, и продемонстрировал ее на ладони.
— Заклинание уменьшения. — Понимающе закивал Блэк, отламывая дольку шоколадки. — Изящное решение.
— Послушай, я не знаю, зачем он тебе сдался, но могу сказать, что это самый неадекватный тип во всей школе. Ты знаешь, что он просидел целый день в комнате, наложив на себя заклинание неморгания, чтобы меня выследить?
— Я бы до этого не додумался. Как же ты об этом узнал?
— Дезиллюминационные чары.
— То есть, вечно занятой Магнус Малфой целый день просидел в комнате под покровом дизиллюминационных чар, глядя на своего неморгающего соседа? — едва сдерживался Блэк, чтобы не рассмеяться. — Что же. Я ведь говорил, что вы сумеете поладить.
***
Магнус думает: “Как же до этого дошло?”
Неужели он опять так глупо облажался?
Ночью в Оружейной галерее он стал свидетелем сцены между Лестрейнджем и Сириусом Блэком. Две ходячие катастрофы, рано или поздно, они должны были столкнуться, и Магнус с некоторым садистским удовольствием предвкушал эту встречу.
Судя по воинственным настроениям Блэка, он мог бы расчитывать узреть как минимум публичную порку, к тому же, поблизости крутился прихвостень Петтигрю, который славился особым талантом подбрасывать саламандр в огонь.
Магнус мог бы ничего не предпринимать. Он мог бы оставить все как есть и с удовольствием наслаждаться зрелищем расправы из своего укромного угла. Но Сириус Блэк…
Сириуса Блэка он презирал еще больше, чем Лестрейнджа.
Наверное поэтому, он зачем-то вышел из своего укрытия. Зачем-то вступил с проклятым Блэком в диалог. Зачем-то так бездумно использовал невербальные чары, чтобы придушить бесячего Петтигрю. Зачем-то вступился за Лестрейнджа, поддавшись какому-то бессознательному порыву всех слизеринцев: не уступать Гриффиндору ни на йоту.
И к чему привела вся эта спонтанная благородная деятельность?
Его ударили в спину. Его прокляли. Прокляли каким-то изощренным отвратительным способом. Какой-то незнакомой дикой племенной магией, о которой Магнус совершенно ничего не знает.
Он чувствует себя переигранным. Чувствует себя полным идиотом, пока его, словно неподвижный грязный труп, волокут с помощью паршиво выполненного левикорпуса куда-то во тьму школьных коридоров. Унизительное положение. Он не чувствует собственных конечностей. Вполне возможно, он умирает. Только наработанная годами тренировок выносливость и крепкий организм помогают Малфою справиться с этим проклятьем.
Он должен выжить. Должен предупредить Регулуса Блэка, что Лестрейндж долбаный псих. Он пытался его убить, а его драгоценный братец планировал закопать его хладный труп в Запретном лесу.
Малфой чувствует, как потихоньку начинают слипаться внутренние органы.
Между двух горгулий на первом этаже разразился целый скандал: его парящее тело никак не вписывалось в узкий дверной проем.
Блэк рычал от раздражения, пиная статуи, и раз за разом методично пробивал магнусовым лбом дверной косяк.
— Ты же его так окончательно добьешь… — пораженно шептал Лестрейндж, проверяя, есть ли у пострадавшего пульс.
Блэк следил за его действиями, как за какой-то ерундой, и преувеличенно громко сокрушался каждый раз, когда убеждался, что слизеринец все еще дышит.
Магнус недоумевает. Как до этого дошло? Он обездвижен. Он слаб. Он наблюдает мир как сквозь круговерть сероватой бессвязной мглы, той мглы, что окутывает тебя, стоит только шагнуть в портал, или той, что клубится вокруг, когда тебя увлекает на дно Черного озера... Он не чувствует собственных ног, собственное тело для него теперь не больше чем обременительный неприподъемный саркофаг от которого нет никакого толка. Но он явственно ощущает, что у Лестрейнджа очень холодные руки. Очень холодные и какие-то невесомые пальцы, которые безудержно дрожат.
Малфой хочет сказать, что он проверяет пульс не в том месте, но не может заставить язык шевелиться. Там, где Лестрейндж пытается что-то нащупать – ничего нет. Бестолочь. Наверняка, если бы ему в руки попало зеркальце, то он бы определял наличие дыхания, разглядывая в нем собственное отражение.
Как непредусмотрительно, — думает Магнус. Оказаться в таком позорном беззащитном положении, пострадать от рук безалаберного недоумка и терпеть помощь от презираемого свистопляса Сириуса Блэка…
Если планом Рега было его унизить и прикончить, то, кажется, ему это как всегда блестяще удалось.
Где-то в глубине кармана его мантии все еще лежит маленький квадратик кровати.
Сквозь тьму, из которой проступают ручьи чего-то красного, он замечает, как за ними по пятам следуют маленькие чары-уборщики – чистильщики, заметающие следы. Они слизывают своими длинными махровыми языками алые капли с пола, бесшумно и тщательно.
Хоть до этого догадались, — равнодушно отмечает Малфой.
Один из чистильщиков поскальзывается в лужице и летит прямо под ноги Лестрейнджу. Тот подпрыгивает с таким неврастеническим восклицанием, как будто его укусил за задницу кельпи. Тут же вытащив свою палочку он начинает беспорядочно метаться, целясь по сторонам, и получает подзатыльник от Блэка, который орет, чтобы тот прекращал орать.
Чары левитации резко рассеиваются, и Магнус рушится на пол, как тяжелый мешок с дерьмом. Безуспешно он пытается сфокусировать взгляд на палочке Лестрейнджа, но видит только чистильщика, который с любопытством заглядывает ему в глаза и облизывается.
Малфой устало прикрывает веки.
Все остальное время он думает о кельпи.
Грива как длинные скользкие листья ламинарии. Мощная шея в клочковатой пенной вате спирогиры. Огромные недобрые глаза…
***
Магнус стоял на берегу и смотрел на невозмутимо гладкую поверхность Черного озера.
— Кельпи крайне разумные и хитрые существа, — объяснял профессор Кеттлберн, хромая возле самой кромки воды. — По природе своей они хищники, хоть внешним видом и напоминают лошадь.
В воздухе пахло жабами, тиной и приближающейся зимой. Слизеринцы зябко ежились от холода и держались подальше от стылой воды. Когтевранцы с умным видом слушали профессора, записывая в блокнотики.
— Основной их рацион составляют гриндилоу и водный народ, однако, особым деликатесом для кельпи является человечинка. Вы чувствуете запах?
Слизеринцы брезгливо поморщились. Когтевранцы принялись шумно принюхиваться.
Малфой довольно точно отметил про себя, что воняет смрадом. Сладковатая гнилостная вонь разложившейся плоти. Почти также пахло рядом с фестралами.
— В этой части озера запрещено подходить близко к береговой линии, — улыбаясь пояснил Кеттлберн, тут же побултыхав своим протезом в воде. — Эта зона отделена защитным барьером. В местах обитания кельпи сохраняется специфический отталкивающий запах от продуктов их жизнедеятельности.
“Сейчас сблюю от таких подробностей”, — издал звук рвотного позыва кто-то из слизеринцев.
“Должно быть, это обусловлено сложной системой пищеварения. Необычные бактерии. У разных видов капусты такое проявляется в процессе ферментирования…”, — со знанием дела зашептались когтевранцы.
Кеттлберн жестом отогнал всех назад, подальше от берега. След от его протеза оставлял ровные выбоины в сером песке, которые тут же заполнялись мутной водой.
— Не так много желающих залезать в воду, если от нее пахнет мертвечиной, — продолжал профессор. — Поэтому, кельпи можно встретить там, где вокруг на многие мили нет никаких водоемов. У людей просто не остается выбора.
Он взмахнул палочкой, и от нее начал отделяться воздушный шар. Шар стремительно увеличивался, принимая человеческие очертания, словно ростовая кукла. Распрямившись на мятых ногах, разогнув спину и выдув, словно перчатку, пальцы рук, кукла превратилась в самого Кеттлберна. Отлепив мизинчик от кончика палочки, фигура рассеянно почесала затылок.
— Это фантом, — пояснил профессор, подгоняя палочкой своего двойника поближе к воде. — Точная, но слабо соображающая копия человека. А сейчас у вас будет уникальная возможность понаблюдать за процессом охоты кельпи. Итак! Смотрите внимательно, чтобы ничего не упустить!
Происходящее заинтриговало даже брезгливых слизеринцев, которые жаждали хлеба и зрелищ.
Фантом послушно дошел до воды и неуверенно оглянулся.
Кеттлберн улыбнулся и помахал рукой.
— Сегодня очень жарко! — крикнул он, театрально растерев плечи. — Самое время освежиться!
Надувной профессор продублировал туповатую улыбку и понимающе закивал. Они обменялись жестами, как бы давая понять, что отлично друг друга понимают.
Магнус следил за происходящим с неодобрением. Он не понимал всего этого представления. Кеттлберна он считал идиотом, но гораздо больше его беспокоила неподвижная вода. Он хорошо знал, что в застывших вещах всегда что-то таится, что-то выжидает. Хищник замирает перед прыжком. Ветер прекращается перед штормом. С некоторым нехорошим предвкушением он смотрел на то, как фантом неуклюже заходит в воду и радостно машет, демонстрируя, что водичка “что надо”.
Когда фигура скрылась по пояс, зеркальная гладь вдалеке подернулась.
Этого не заметил никто. Никто, кроме Малфоя. Все были слишком увлечены доппельгангером Кеттлберна. Кто-то из когтевранцев выражал мнение, что если связать несколько фантомов, то их можно будет использовать как плот для переправы.
— Эй, — позвал его голос над самым ухом. — Кажется, двойник профессора не сильно отличается от оригинала по части сообразительности. Кельпи на третьем курсе… Не слишком ли кровожадно?
Регулус Блэк улыбнулся, поглубже закутавшись в свою мантию, однако это не скрыло того факта, что он додумался надеть летнюю форму. От его дыхания отделилось и рассеялось в воздухе прозрачное облачко пара.
Магнус сердито нахмурился.
— Всё-всё, — отступил Блэк. — Не бесись, я уже ухожу. Не буду отвлекать тебя от усвоения столь бесценных знаний.