Глава 5. Экзистенциальный ужас. Новые старые друзья, хиппи и наркотические чары (2/2)
Зеркальные тросы. Магниты. Нейросеть. Гипноз.
Я снова смотрю на свою маленькую растопыренную пятерню и сжимаю слабый кулак. Если это все какая-то вшивая иллюзия, иммерсивный спектакль, то тому, кто до этого додумался, придется раскошелиться на вставную челюсть…
— О чем задумалась, Гвен? — интересуется моя провожатая.
О том, как первым делом выбью зубы тому, чья была идея втянуть меня в историю с попаданцами.
— Красивое место, — отвечаю расслабленно. — Здесь столько… камня.
— Две тысячи триста восемь стоунов, — бубнит ботан позади. — И около миллиона кирпичей. Без двух сотен.
— Этот парень, — спрашиваю у Саманты тихо, — почему он везде за нами ходит?
— А… Мерлин? Ну…
Может быть, она задается тем же вопросом? Как бы то ни было, пусть пока маячит где-то рядом. Голосовой помощник, который может выдать самые бесполезные подробности, никогда не помешает.
— А что с моими вещами? — интересуюсь, как бы между делом.
Понятия не имею, с какими вводными меня сюда забросили. Если из всех вещей в моем арсенале будут только колготки, палка и огрызок печенья, то предвижу полный пиздец.
— Твои чемоданы в нашей спальне, дорогая. Вчера их доставили домовики. Зизи и Фэй спрашивали, как ты. Они беспокоятся, особенно Фэй, хотя она никогда этого не показывает. Мы даже планировали ночью сделать вылазку в госпиталь, но ты же знаешь, у нас на факультете не принято нарушать режим. Стоило выйти в гостиную, как нас тут же поймал староста Батлфингер, — мечтательно хихикает она. — Он такой проницательный! Зизи говорит, что у него паучье чутье. Вот и правда. Он первый раз взял меня за руку. И вот что, у него такие теплые и большие ладони!
Я уже жалею, что решил сменить тему. Стоило расслабиться, и мысли моей подружки хаотично заметались, как зайцы в свете фар.
— И ведь ты знаешь, что говорят про таких мужчин? Большие руки, это значит, человек добрый. Ты помнишь какие руки у профессора Дамблдора? Я никогда не обращала внимания… У профессора Макгонагалл рука длинная, но узкая. А у профессора Фицроя, — вдруг начинает она сердиться, — у него, если подумать, должна быть маленькая сухая гоблинская ручонка, поэтому он всегда носит свои черные кожаные перчатки! Знаешь, что рассказала нашей Зизи Норма Спэрроу с Когтеврана (ее отец работает в Министерстве), кто-то опять продвигал закон о ношении этих дурацкий повязок… Они считают, что если пометят маглорожденных, то волшебникам будет проще контролировать ситуацию и оставаться бдительными. Бетси верно говорит, это не защита, а мишень. Пожиратели смерти уже добрались и до министерства, Мерлин, когда же это закончится…
— Не могу точно спрогнозировать, — вдруг подключается к диалогу сын маминой подруги, — но теоретически, партия чаще всего распадается, лишившись харизматичного лидера.
— Вы про Воландеморта?
Ну и чего вы так на меня уставились? О нет, неужели я только что произнес имя «того-кого-нельзя-называть»?! Ха-ха, расслабьтесь, я всего-лишь вас проверял, ребята. Классная реакция. Честно, наверное, вы долго это репетировали.
— В голове до сих пор какая-то каша, — изображаю приступ беспамятства. — Я еще не достаточно отошла от шока…
Это их немного размораживает, но атмосфера веселья все равно просрана.
— Ох, Гвен, что же произошло? Мы вчера за тебя все перепугались там, за столом, когда ты схватила нож и пыталась воткнуть его себе в горло.
Так значит, я устраивал грандиозное харакири… Должно быть, теперь моя популярность резко возрастет. Черный пиар. Душевнобольная ученица с суицидальными наклонностями прямо на приветственном пиру пытается рассечь себе горло сальным ножом. Интересно, об этом уже написали в твиттере? Пусть те, кто засунул меня сюда осознают, что все это не шутки.
— Хорошо, что этого никто не заметил, — улыбается Саманта. — Зизи всем сказала, что у тебя просто болезненный ПМС. Как хорошо, что наш факультет такой тихий, что никому до него обычно нет никакого дела!
Может, оно и к лучшему. В конце-концов, первая заповедь Сортирного фетишиста гласит: «Никому не рассказывай о том, кто ты». Зато теперь статистам и службе безопасности придется присматривать за мной еще бдительнее. Кто знает, может, этот недотепа Мерлин только притворяется бабушкиной радостью, а на деле какой-нибудь секьюрити с черным поясом по тхэквондо. А эта статуя, что уже пятнадцать минут преследует нас и прячется в кустах? А этот тип, что несется прямо в нашу сторону по воздуху…
— Еп вашу мать, осторожно!
С разбегу налетаю и сшибаю с ног эльфийку, роняя ее в траву. Мы не катимся кубарем, как это обычно показывают в милых фильмах, а шмякаемся как два тюфяка с говном, больно ударившись друг о друга лбами.
— Что это за хрень?! — ору.— Откуда он вообще вылетел?!
А потом до меня доходит.
Метла. Он летел на метле.
— Ну всё, — подскакиваю, срывая сраную мантию и швыряя ее в сторону. — С меня хватит этого дерьма! Где вы все, эй, ау, ну?! Покажись! Я знаю, что тут где-то гребаная камера припрятана в дупле. Где-то тут лебедка и трос, — объясняю очумевшей незнакомой девочке, испуганно застывшей рядом. — Ты видела этого парня? Это что, какой-то идиотский аттракцион? Вы тут угробить нас хотите?! — ору, что есть мочи.
— Гвен, что ты! Успокойся, дорогая! Это был кто-то из гриффиндорцев, у них сейчас тренировка! Им запрещено вылетать за территорию, но иногда… — лепечет эльфийка, и я тут же набрасываюсь на нее.
— Хватит нести эту дичь про гриффиндорцев! Вы меня совсем за идиота держите? Вы знаете, что все это попахивает судом?! Хватит с меня ваших экспериментов, сейчас же верните меня обратно!
Меня накрывают какие-то вьетнамские флэшбэки. Корчусь и хватаюсь за голову. Какое новое охуенное чувство, как будто кто-то пытается как следует меня психологически вздрючить, какая-то неясная тень человека прорывается наружу сквозь мои внутренности. Это больно, это очень больно. Может быть, это рак?!
— Я болен! — стону. — Смертельно болен, теперь я понял… Рак сожрал мне мозг! А ведь предупреждали, что не надо было так бухать…
— Релакто.
Чей-то спокойный и умиротворяющий голос раздается над моей головой. Голос священника. Голос, читающий молитвы над умирающим. В него можно завернуться, как в бронежилет, его можно называть своим единственным понимающим другом.
— Староста!
— Все в порядке, Саманта, не нужно так волноваться.
Этот голос… Он как нежные материнские объятия. Как несколько успокаивающих колес викодина, запитых джин-тоником. Становится так легко и приятно. Так похуистически беззаботно.
— Так-то лучше… Кажется, она уже улыбается.
Поднимите мне веки. Я хочу взглянуть на своего спасителя.
— Староста, вы так вовремя появились, мы не знали, как ее успокоить, она говорила такие странные вещи!
— Мадам Помфри сообщила мне, — вздыхает таинственный голос, — что не обнаружила никаких признаков заболевания, поэтому, не может оставить ее в больничном крыле. Нам следует позаботиться о Гвиневре и дать ей побыть в покое. Если она захочет, то позже сама все объяснит.
— Кажется, она засыпает?
— Да, это последствия седативных чар.
Нет, я не просто засыпаю… Я ныряю в самое совершенное блаженство. Кажется, я ошибся насчет этого места. Чем бы оно ни было, мне здесь нравится. Мне нравится это маленькое мягенькое тело. Мне нравится местная готическая мрачная архитектура. Мне нравится болтовня белобрысой. Мне нравится прикид очканафта. Мне нравится эта желтая полоска на моем галстуке. Мне нравится эта мягкая слегка прохладная трава и запах земли. Мне нравится как у меня болит щека, от того, что я ее прикусил, пока падал. Мне нравится все… Мне нравится… Мне нравится он…