Глава 8: Переезд (1/2)

Франция. Последние дни

(Повествование от лица Юнги)

Когда мать сказала: «Собирай вещи, едь ко мне», — я сначала подумал, что ослышался. Это было в середине января, в тот день, когда небо было одинаково тёмным и утром, и вечером. Даже солнце, если оно и было где-то за облаками, не пыталось пробиться.

Я сидел в маленькой кухне, подперев голову рукой, и слушал, как капает вода из крана. Она падала с равными промежутками, как секунды в часах, и я считал их, пока не понял, что уже давно молчу. Мать повторила слова, и тогда я осознал — это правда.

Мне было странно радоваться. Обычно хорошие новости вызывали у меня только лёгкое недоверие, как будто за ними обязательно спрячется что-то плохое. Но сейчас радость пришла вместе с усталостью.

Этот город я никогда не называл своим. Здесь было холодно по-особенному — ветер пробирался под одежду, цеплялся за шею, вгонял в дрожь. Даже свет здесь был чужим, резким, обнажающим каждую трещину на стенах и каждую тень под глазами. Люди говорили на языке, который я так и не полюбил, а их смех звучал как код, к которому у меня не было ключа.

Но главное — этот город был далёк от него.

Я не хотел думать о Тэхене, но он приходил в голову, как пар изо рта в мороз — не спрашивая разрешения. Иногда казалось, что я всё ещё вижу его в толпе, хотя знал, что это невозможно. Он жил своей жизнью, а я — застрял в своей.

Дела, которые нужно было закрыть

Первым делом был университет — зайти в учебную часть и написать заявление на отчисление.

Я шёл медленно, втянув голову в ворот куртки, потому что ветер разгулялся так, будто хотел проверить мою решимость. Внутри здания было тепло, но неуютно. На ресепшене мне протянули форму — тонкий листок с печатью. Моя подпись дрожала, буквы слипались. Когда я опустил заявление в пластиковую коробку для бумаг, на душе стало легче. Как будто кто-то снял с меня невидимый груз.

Следующим шагом было закрыть визу для студентов.

В полиции пахло кофе из автоматов, мокрыми куртками и чем-то металлическим. Люди ждали своей очереди, держа в руках папки с документами. Мне дали чистый лист бумаги и сказали: «Пишите». Не бланк, не шаблон — просто лист, как в школе. Я писал, как мог, на своём корявом французском. Чувствовал на себе взгляды — недовольные, усталые.

Рядом сидел Алекс, мой одногруппник, такой же уставший и отчисляющийся.

— Чувствуешь? — спросил он, когда мы вышли на улицу.

— Что?

— Свободу. — Он усмехнулся, и пар из его рта смешался с этим смехом.

Я тоже усмехнулся, но внутри свобода пока была пустотой.

Сборы

Дома начался хаос. Два чемодана. Один полный, другой — наполовину. Я перекладывал вещи по нескольку раз, будто от этого могло что-то измениться. Одежда, книги, тетради, которые я так и не дописал. Купил билет на поезд и ждал вечера.

Вечером тащил чемоданы по заледенелому тротуару, чувствуя, как немеют пальцы. Такси до вокзала, встреча с Алексом, короткое «удачи» и тёплое рукопожатие.

Поезд был переполнен. Я люблю поезда, но ночь сидя — пытка. Лампы дрожали, а за окном фонари мелькали, как будто кто-то пролистывал кадры фильма. Я считал их, пока не сбился. Мысли уплывали к нему — к тому январю, когда мы с Тэхеном сидели на крыше, пили дешевый кофе и молчали. Тогда тоже шёл снег, и я помнил, как он таял на его ресницах.

Прага. Дом матери