Бонус (от Хёнджина) (1/2)
Феликс не просто красивый — умопомрачительный. До дрожи в коленках и сведённых наглухо челюстно-лицевых. Настолько ошеломителен, что у Хёнджина каждый раз поперёк грудины перехватывает при одном его виде. Когда Ли глаза на него поднимает и глядит робко-робко, у Хвана сердце начинает биться с такой скоростью — вот-вот из груди выпрыгнет прямиком в феликсовы крохотные ладошки.
Хёнджину думается, что нельзя любить ещё сильнее, но стоит только Ли заправить вечно выбивающуюся чёлку, обнажив мочку уха с какими-то дурацкими колечками-клипсами из магазина дешёвой бижутерии, как у Хвана начинается внеочередной приступ, сродни астме или бронхиту. Рядом с Феликсом он вообще временами забывает, как дышать.
А ещё его хочется трогать. Всегда. Хёнджин неосознанно тянется к нему; садится неприлично близко, кладёт руку на плечо или незаметно для окружающих оглаживает костлявую коленку прямо под столом, пока Крис разливает вискарь по стаканам или о чём-то треплется с Чанбином.
Они не палятся.
И это была идея Хвана. И об этой идее он уже успел пожалеть. Потому что, когда Джисон при встрече излишне долго растягивает рукопожатие, у Хёнджина вдруг просыпается дикое желание эту ханову руку отгрызть по самый локоть. Ибо нехуй! Нехуй трогать его Феликса.
Хван вообще как-то очень внезапно для самого себя обнаружил, что ужасно ревнует Ли ко всем, начиная от нерасторопного Хана и заканчивая не пропускающим ни одной юбки Со. Вы не подумайте, Хёнджин вовсе не собственник, но отчего-то рядом с Феликсом теряет над собой всякий контроль.
Рядом с Феликсом всё, что от Хвана остаётся, — это желание. Желание защитить, укрыть собой от всего мира, забрать на себя все его тяготы, сделать счастливым. Хёнджин готов в лепёшку расшибиться и наизнанку вывернуться, лишь бы этот пацан — его пацан — как можно чаще улыбался.
Да Хван вообще жопу на британский флаг готов порвать, только бы Феликс никогда-никогда больше не грустил. Потому что когда Феликс улыбается, где-то в этом мире на одного счастливого Хван Хёнджина становится больше.
Потому что от одной такой улыбки Хвану хочется… нет, не растечься лужицей по паласу — хотя и это тоже, что уж скрывать, — Хёнджину хочется поскорее получить вышку и устроиться на работу. Пусть бы даже, как взывает отец, на завод.
Хван в принципе парень приземлённый и понимает, что на одной страсти и этой волшебной окрылённости — эйфории — далеко не уедешь. Настоящей любви нужны не только бабочки в животе, но и макароны. А лучше паста, например, карбонара в хорошем ресторане. Или «Филадельфия», и не по акции третий ролл в подарок, а в приличном суши-баре. А ещё жить надо где-то — снимать не вариант, поэтому ипотека.
В общем, последний месяц Хёнджин несколько загнался, но решение для себя принял окончательное: Феликс — не только по-девчачьи длинные ресницы, бренчащие цацки и желание присунуть. Феликс — это про будущее, про совместные планы и долгие зимние вечера за просмотром «Звёздных войн», про отпуск на море раз в год и выходные с палатками на речке. Про заботу и любовь.
Короче, Феликс — это навсегда.
Если вы думаете, что Хвану это осознание далось легко, то хер там плавал! Хёнджин, логичный и последовательный до мозга костей, размышлял и взвешивал все за и против неделями. Лежал один в своей кровати после того, как проводит Ли на последний поезд, и обмозговывал то, что перевернёт его жизнь вверх тормашками. Как пить дать перевернёт!
Отец, скорее всего, выгонит его из дома, когда узнает. Ну, или как минимум, убьёт. Мать будет плакать — она, вроде как, внуков хотела, хотя Хвану только двадцать и всерьёз ему такое никто пока не озвучивал. Друзья… ну, как подумал Хёнджин, если эти оболтусы его не поддержат, то и хуй бы им на воротник — Хван не маленький, переживёт. За Феликса, конечно, будет обидно; не хочется, чтобы он с остатками своей семьи отношения портил. Тем более с Крисом.
Потому что Бан Чан хоть и доставучий душнила, но о Ли как-то незаметно всегда заботится. Даже пару раз по пьяной лавочке пригрозил Хвану, мол будешь мелкого обижать, не посмотрю, что ты мой друг — вмажу, мало не покажется. Это ещё по осени было, когда они с Фелом собачились и вели себя, как два малолетних идиота.
Сейчас Крис уже не грозиться начистить табло, но за братом тем не менее присматривает. И, кажется, даже заподозрил что-то неладное. Потому что стоит только им вдвоём во время общей попойки на балкон покурить выйти или чуть задержаться в магазине — любит Феликс на лестничной клетке целоваться — так Крис тут же начинает строчить Хёнджину «Ну и где вы?»
И уж явно он не пиво своё дожидается, иначе б не стал так пристально осматривать раскрасневшегося щеками Хвана и слегка потрёпанного, запыхавшегося Ли. Явно подозревает, только напрямую пока не спрашивает. За что Хёнджин ему, кстати, искренне благодарен. Потому что полное принятие происходящего с ним случилось не так давно.
Хван тогда, по обыкновению своему, мучился бессонницей, разглядывая сереющие трещины на штукатурке потолка. Думал. Вспоминал.
За всю свою недолгую жизнь у Хёнджина ни разу не было отношений. Таких, знаете, со свиданиями, поцелуями и вспотевшими от волнения ладошками. Всякие женитьбы в детском саду не в счёт, конечно же. Но ни в средней школе, ни в старших классах он не успел получить опыт влюблённости или хоть чего-то, отдалённо её напоминающего.
Женским вниманием Хван обделён не был, отнюдь: девчонки от седьмого и до одиннадцатого класса неизменно каждый год заваливали его валентинками на день влюблённых, приглашали на школьные вечеринки и помогали с домашкой — ну, не шла ему эта ваша литература, хоть убейте. Но почему-то ни одна из этих девочек, даже самая расписная красавица, не смогла добиться в ответ ничего более вменяемого, чем скупое Спасибо. На парней Хёнджин и вовсе никогда не смотрел ни с какой стороны, за исключением дружеской.
И к моменту, когда его школьные друзья уже вовсю бегали по свиданкам и хвастались своими «постельными победами», Хван решил, что с ним что-то не так. Сломанный, может, или бракованный какой. Но долго на этом зацикливаться не стал, не до того было — поступление на носу маячило. А в универе на радиотехе какие там девчонки? Откуда им взяться среди патлатых задротов и невесть каким образом затесавшегося красавчика Минхо?
Так и не сложилось у Хёнджина на любовном фронте. До прошлого лета… когда он этого мальчишку увидел, и что-то внутри ёкнуло, зашевелилось совсем — абсолютно — неправильно и не так, как должно было. Или как Хван себе это мог вообразить.
И если изначально можно было спихнуть всё на неопытность, на бушующие гормоны или хрупкую — до исступления трогательную — красоту Ли, то сейчас, спустя несколько месяцев, Хёнджин понял, что дело вовсе не в этом. Он больше не может назвать себя натуралом, как и не причислит себя к представителям ЛГБТ-сообщества. Из всех людей в мире, мужчин или женщин, он выберет одного — Феликса.
Ли — особенный. С ним Хвану хочется разговаривать обо всём — Феликс невероятно умный и начитанный, с ним хочется засыпать и просыпаться, с ним хорошо и уютно, как дома. И только рядом с ним Хёнджин чувствует себя полноценным, будто бы все детали этой конструкции на нужных местах. Собранным и целостным.
Наверное, это и есть любовь.
Хвану думается, что он ещё не со всем до конца разобрался, но точно уверен в одном — с Феликсом ему хочется всё и даже чуточку больше, поэтому…
***
Бокалы с недопитым вином так и стоят на старом паркетном полу у кровати, пока Хёнджин ластится — трётся щекой о впалую грудину Ли. Пальцы Феликса ерошат непослушные пряди у висков, перебирают будто бы лениво и безучастно. Но сбившееся дыхание палит его опрометчиво. Хван поднимает взгляд — сталкивается с чернеющей бездной в обрамлении пушистых ресниц. Хочется занырнуть в неё, чтобы подальше от всего, от внешнего мира.
Хёнджин приподнимается, тянется за поцелуем. Фел моментально считывает каждое движение, клонит голову ниже и аккуратно целует. Безмятежно касается раскрытых губ своими, чуть влажными, с привкусом вина и такими мягкими. Дыхание снова идёт по пизде; Хван шумно втягивает носом воздух, Ли улыбается в поцелуй — щекотно. Но не останавливается, отзывается, с тихим причмокиванием впускает чужой язык. Отвечает охотно и требовательно притягивает к себе за шею. Он так потрясающе заводится с пол-оборота, что Хёнджину всё сложнее и сложнее сдержаться. Хочется вот как есть вгрызться губами, душить этими жадными поцелуями, чтобы самому же в них и задохнуться.
Феликс сводит его с ума своей податливостью и горячестью. От этого феерического контраста напускной непорочности и хреново скрываемой за ней похотливой натуры у Хвана всякий раз случается полнейший дисконнект с реальностью, внутри всё переворачивается вверх тормашками. Всё его существо будто в треклятом барменском шейкере взбалтывается, да так и норовит выйти за края пенящимся коктейлем из молочно-клубничной нежности и ядрёной, похлеще любого самого крепкого алкоголя, страсти.
Длинные пальцы Хёнджина бесцеремонно задирают выцветшую домашнюю футболку, оголяют тонкую талию, плавно обводят щуплые бока. Съедемся — откормлю мелькает где-то на задворках угашенного сознания, пока Ли изловчается, помогая избавить себя от одежды. Поцелуй разрывает так невовремя встрявшая между ними горловина футболки. Хван мажет губами по выпирающим ключицам, лижет лоснящуюся кожу груди. Припадает к небольшим нежно-розовым соскам и прощается с этой блядской реальностью окончательно.
Над макушкой слышится сиплый выдох и до дрожи любимое Джинни. Хёнджин зубами прикусывает затвердевший сосок и тут же второпях зализывает следы своей несдержанности. Феликс вздрагивает и цепляет пальцами ворот рубашки, оттягивает. Чтобы поспешно расстегнуть череду мелких пуговиц, запутаться в них, матюкнуться тихонько себе под нос. Хван не торопит, хотя самому уже невтерпёж почувствовать жар чужой — родной — кожи.
Стоит только расправиться с бесячей рубахой, Ли тут же прижимается всем телом, теснит на узкой кровати — напирает и валится на Хёнджина, всем своим весом придавливая к матрасу. И целует. Прихватывает нижнюю зубами, толкается языком между губ, дышит рвано, вылизывая нёбо. Хван с азартом углубляет поцелуй, щурится от удовольствия и едва ли не рычит, когда Феликс притирается к его бёдрам своим желанием, стянутым тонким хлопком домашних спортивок.
— Малыш, — Хёнджин чуть слышно шепчет в чужой рот, Ли послушно замирает. — Хочу… попробовать кое-что. С тобой…
Глаза Феликса в моменте делаются ещё больше, когда он приподнимается на локтях и пялится на Хвана неверяще. На его припухших от поцелуев губах сверкает в бликах потолочной гирлянды слюна — Хёнджин голодно облизывается и закусывает нижнюю. Ему боязно озвучивать свои мысли, но Ли этого и не нужно. Он спохватывается слишком быстро и только коротко кивает в ответ. И сгребает в объятия.
— Хённи, я так сильно тебя люблю!
Бормочет сбивчиво Феликс, а у Хвана от этой его честной реакции внутри всё аж распирает от нежности. Она стекает фруктово-ягодным киселём по стенкам брюшины, топит собою и сдавливающий горло страх, и осевшее на кончиках дрожащих пальцев волнение. И Хёнджин пользуется моментом, пока Феликс зарывается носом в непослушную чернь его волос, брякает куда-то в зашеек:
— Растянешь меня? — и, кажется, краснеет даже кончиками ушей от озвученной им пошлости. Добавляет оправдывающееся: — Я хотел подготовиться, но у меня не вышло.
Ли ласково смеётся, обдавая мочку уха жаром дыхания. Целует в щёки, трётся кончиком носа о пылающую кожу. Отстраняется. Хван видит его добрую улыбку, полный безграничной любви взгляд и расслабляется — Феликс над ним не потешается. Феликс весь и есть любовь, так и светится ею, лучится ярче той разномастной гирлянды. В глазах столько принятия и какой-то непривычной благодарности, что Хёнджину впору было бы в ней утонуть. Захлебнуться. Сгинуть.
Но он только глотает жадно ртом воздух, пока Ли спускается мокрыми поцелуями по животу, выводит языком замысловатые узоры вокруг пупка. Поддевает пальцами пуговицу, возится с ширинкой и вжикает звонко молнией. И тянет ниже по бёдрам изрядно жмущие джинсы.