Бонус (от Хёнджина) (2/2)

Хван слышит, как шуршит по ногам грубая ткань. Как следом за ней почти бесшумно сползают его боксеры, ведомые ловкими руками Феликса. Синтетика пледа противно липнет к взмокшей спине, раздражает, чешется. Хёнджин жмурит глаза и хочет притянуть Ли за плечи обратно, будто и не надо ему это вовсе, все эти «новые опыты». Но в следующий момент горячий язык обводит вздувшиеся венки на члене, и Хван не сдерживает первого звучного стона.

Под тонкой кожей век слепит своим ярким взрывом сверхновая, когда Феликс обхватывает губами головку. Когда плавно опускается ниже, вбирая всё глубже и глубже, правой ласкает у основания. Пальцами задевает мошонку и ведёт по промежности, указательным надавливает на тугое кольцо мышц. Хёнджин инстинктивно сжимается, пальцами перебирает блядский плед по бокам. Ли втягивает щёки и насаживается ртом на член — звёзды тухнут одна за другой, на их месте вспыхивают новые.

Этот космический фейерверк завораживает, затягивает своим манящим водоворотом. Хван пропускает момент, когда Феликс отстраняется, заменяет узость глотки проворными пальцами. Требовательно надавливает на ляжки, раскрывая, и припадает ртом — Хёнджин чувствует что-то липкое и горячее. В голове запоздало мелькают обрывки мыслей, как мелкие рыбёшки в пруду. Язык Ли обводит кромку мышц, вылизывает мелкие трещинки и толкается внутрь самым кончиком.

Хван распадается на атомы, крошится мельчайшей звёздной пылью, оседает остатками собственного здравого смысла на покрывале и похабно скулит. Феликс добавляет указательный, растягивая неподатливые стенки, а Хёнджина прошибает холодным потом и кипяточной волной по позвоночнику. Он разводит ноги шире, сам раскрывается, позволяя трахать себя языком и пальцами, и всхлипывает, теряясь в ворохе ощущений.

Крохотные пальцы Ли — кажется, уже не только указательный, но и средний, — проникают чуть глубже. В ушах плещется пошлый хлюпающий звук, перебиваемый чьими-то стонами. Его собственными, блять, стонами. Хван хочет сдержаться, хочет прикусить себе язык до крови, но Феликс подгибает пальцы, и его разъёбывает взрывной волной, раскатывает по матрасу и припечатывает наглухо к кровати. Феликс откровенно размашисто дрочит левой — чёртов амбидекстер — а пальцами правой задевает что-то там внутри, от чего Хёнджин готов вот-вот отправиться в свой первый полёт в открытый космос.

Ли разводит пальцы, вклинивается меж них языком, снова сводит и давит. Давит. Это длится несколько минут или вечность — время перестаёт существовать. Хван уже не сдерживается, хнычет в голос. Зовёт по имени, бессвязное что-то выстанывает. Как вдруг это всё прекращается. Слишком внезапно. Настолько, что Хёнджин от досады едва ли не взрыкивает, когда Феликс оставляет его одного на пару мгновений. Чтобы скинуть свои ебучие спортивки и достать откуда-то из шкафа мелкий бутылёк.

Через словно ватой заложенные уши пробивается глухой щелчок крышки — Ли раскатывает смазку между пальцев, нагревает. Растирает по члену и приставляет головку к покрасневшему входу. Нависает над Хваном, заглядывает в осоловевшие глаза и на выдохе шепчет Обещаю быть нежным. А Хёнджина распирает от давления там, снизу. И с тонкими пальчиками Феликса оно не идёт ни в какое сравнение. Кажется, член Ли растащит его на куски — Хван сжимается, впивается ногтями в предплечья, сдавливает до белых пляшущих пятен глаза.

Пиздецки больно!

Феликс аккуратно проталкивается, придерживая член рукой. Второй заботливо гладит Хёнджина по бёдрам, будто бы убаюкивая. Без устали лопочет какие-то глупые нежности, раз через раз перемежаемые трепетным Люблю тебя, Джинни и молящим Расслабься. И это работает — Хван глубоко вздыхает и расслабляется. И открывает глаза.

Над ним болтаются высветленные пряди волос, кончиками едва ли не задевая плечи. Глаза Ли, огромные, чёрные и до одури блестящие, как бензиновые разводы на лужах после дождя. В них вся нежность и любовь этого прогнившего мира. В них весь смысл бестолковой хвановой жизни. В них — он сам. Раскрасневшийся, с покрытым испариной лбом и прилипшими к щекам волосами. Феликс замирает, склоняется и заботливо целует в уголок губ. Позволяет Хёнджину обвить себя за шею руками, пригладить растрепавшуюся чёлку, провести большим по скуле. Хван возвращает ответный поцелуй и умиротворённо улыбается.

Кивает.

И Ли начинает плавно двигаться, а нейронные связи в голове Хёнджина крошатся в труху. От его нерасторопных покачивающих движений, от тяжёлого дыхания, от этих глубоких басистых стонов, когда он выходит и с усилием погружается вновь. От порхающих мотыльками по всему лицу поцелуев. От щекочущих разгорячённую кожу тонких прядок волос, что каждый раз норовят задеть щёки Хвана, стоит только Феликсу наклониться.

Хёнджина развозит: он цепляется ногтями за плечи, сам начинает приподнимать навстречу бёдра. Пьянеет от того, как пошло Ли ведёт языком по губам, как он плотно — до белёсой полоски — стискивает их и вбивается в Хвана всё сильнее, размашистыми толчками вколачивая в скрипящую под ними кровать.

За окном по карнизу наотмашь хлещут капли дождя, где-то вдалеке слышны раскаты грома — у Хёнджина в грудине всё клокочет под стать разбушевавшейся стихии. Из самого низа живота выше поднимается что-то животное, дикое, заставляя Хвана сильнее притираться коленками к кипяточным бокам Феликса. Выгибаться в спине, вскидывать задницу до развратных шлепков и гулко выстанывать Ликси-и.

Хёнджин сжимается тугой пружиной, царапает лопатки, врезаясь остриженными ногтями в кожу. Рычит и срывается на протяжный всхлип, когда Ли замедляется — входит глубоко, замирает на долю секунды и тут же выходит почти полностью. Хван закусывает губу, ощущает во рту стойкий привкус железа, притягивает Феликса к себе и обхватывает лодыжками за поясницу. Его мелко потряхивает, всё тело сводит рваной судорогой, накрывает волнами тепла. По лицу катятся крупные горошины слёз, а внутри разрываются сотни залпов салютов.

И что-то нестерпимо горячее растекается по животу.

— Я люблю тебя, Ликс.

***

Утро встречает надоедливо пробивающимися сквозь хлипкие занавески солнечными лучами. Хёнджин лениво потягивается в кровати, с удивлением обнаруживая, что он в ней один. Глаза непривычно промаргиваются — яркий свет слепит, и Хвану хочется уткнуться носом в подушку и проспать до обеда, не меньше. Но чтобы непременно под боком был маленький горячий комочек в лице Феликса.

Хёнджин обречённо выдыхает и поднимается. В ворохе одежды, валяющейся на полу, находит трусы. Мог бы и голым выйти, но всё же стесняется разгуливать по чужой квартире с утренним стояком наперевес.

По пути в туалет Хван заглядывает в узкий дверной проём, оглядывает кухню беглым взглядом и тут же замирает, как вкопанный. Ступни приклеиваются намертво к линолеуму, а сердце подпрыгивает, застревая поперёк гортани. Хёнджин не может даже вздохнуть — так и стоит по-тупому открывая и закрывая рот.

— О, Хёндж, доброе утро! Завтракать будешь?

Ёбаный Крис Бан Чан стоит у плиты, помешивая лопаткой какую-то вкусно пахнущую хрень в сковородке, и для полноты картины ему не хватает только фартучка с рюшами. Хван звучно сглатывает вязкую слюну и прочищает горло, в попытках выдавить из себя хоть слово.

— Феликс в душе, — поясняет Крис и, наконец-то удостаивает Хёнджина оценивающим взглядом. Присвистывает и растягивает рот в дурацкой лыбе от уха до уха, — Видок у тебя потрёпанный, конечно.

Бан Чан откровенно ржёт, выуживая тарелки из верхнего шкафчика, а Хван долго соображает, пытаясь понять — он, блять, вообще в курсе? Что говорить? Надо ли отмазываться? Или уже пора второпях одеваться и сваливать, пока правый кулак Криса не поприветствовал его лицо. Так, чисто по-дружески.

— Ты… ты чего тут?

— А, да я просто заехал продуктов привезти. Мать попросила, а то мол, говорит, Феликс там один, небось даже пожрать себе не соорудит.

Хёнджин только сейчас спохватывается — скрещивает руки на груди в попытках прикрыть покрытую багряными засосами кожу. Поздно. Крис уже явно успел увидеть, от того и присвистнул. Хван пятится боком, едва ли не сползая по стеночке на ватных ногах, пока Бан Чан делит, судя по запаху, омлет на три ровные порции и раскладывает по тарелкам. Оборачивается и глядит на бледного друга:

— Да расслабься ты, не буду я тебя бить, — усмехается Крис и поясняет тут же: — Мы с пацанами уже давно догадались. У вас же на лицах всё написано. А читать мы умеем.

И снова ржёт, придурок. Смеётся в голосину так заразительно, что Хёнджин облегчённо вздыхает и проходит вглубь кухни, усаживается на ближайший к двери стул, продолжая наблюдать за тем, как ловко Крис расправляется с сервировкой стола. Он щёлкает кнопкой чайника и роется по ящикам в поисках кружек.

— Тебе чай или кофе?

Хван тупит, выпаливает невпопад громкое Да и закрывает лицо руками. Кажется, у него даже мочки ушей краснеют от неловкости. Крупная ладонь Бан Чана звонко шлёпает по обнажённому плечу.

— Расслабься, бро. Я не против того, что вы встречаетесь. Только возьмите пример с Хана и Минхо…

Хёнджин поднимает взгляд, вопросительно ведёт бровью. Крис стискивает плотнее пальцы и смущённо хихикает:

— …не соситесь при нас, лады?

Вода в ванной затихает. Над стоящими на столе чашками поднимаются густые клубы белёсого пара. Бан Чан водружает перед Хваном тарелку с аппетитным омлетом с кусочками обжаренной докторской. Желудок отзывается протяжным бульком, когда Крис усаживается рядом и смотрит на него излишне серьёзно — от былой весёлости во взгляде не остаётся и следа:

— Если ты моего брата обидишь, я лично тебе лицо поломаю.

Хёнджин подбирает слова и едва открывает рот, чтобы сказать что-то стоящее. Например, о том, как сильно он Феликса любит, и что сам себе готов башку раздробить о дверной косяк, если Ли из-за него вдруг грустить придётся. Не успевает — его шею обвивают влажные после душа руки. Тонкие пальцы скользят по ключицам, а за спиной слышится уверенное:

— Не обидит.

Хван согласно кивает. А что тут ещё добавить — в отношении него Феликс, как всегда, оказывается чертовски прав. И это безусловно лучшее, что могло произойти в его жизни.