Бонус (от Феликса) (1/2)
Весна в Москве самое обалденное время года, по мнению Ли Феликса. Когда ночи ощутимо короче становятся, воздух пахнет приближающимся летним балдежом, а на деревьях распускается свежая, вырвиглазная зелень листвы. В такое время обычно очень хочется послать в пизду все дела, заткнуть уши эирподсами и залечь в Нескучном саду с книжкой. Чтобы непременно задремать на солнышке и той самой книжкой выхватить по лицу. Собственно так Феликс и делает временами.
Но не сегодня.
Сегодня он, как в жопу жаленный, бегает по магазинам, закупая еду на ужин и, в довесок к тому, на ближайшие три дня. Фел не глупый, он слышал про доставку и даже активно ею пользуется — стандартно раз в месяц с перепоя заказывает макдаковский заменитель через яндекс. Но сегодня случай особый, к которому и подготовка требуется основательная.
Поэтому, едва перешагнув порог элитного супермаркета — эти ребята из азбуки вкуса реально цены с номерами телефонов попутали — Феликс открывает список продуктов в заметках и сканирует взглядом прилавки в поисках ингредиентов для пасты, хорошего белого вина и непременно свежих фруктов.
Сегодня у Ли особый гость — Хван Хёнджин! Которому вообще-то и палёный армянский коньяк на ура заходит, но Феликс на хую вертел эти хвановские студенческие замашки. Хотелось бы и самого Хвана… и не фигурально, но всему своё время.
За почти пять месяцев, что они встречаются, Хёнджин ещё ни разу не показывал свой идеальный нос в квартире Ли. Может быть, боится бабушки, или не хочет тащиться в Отрадное. Но как-то так сложилось, что чаще прочего они встречаются на нейтральной территории, каких-то вписках или же в доме самого Хвана.
О! Феликсу осталось только персональный комплект ключей выдать, потому что у Хёнджина он бывает чуть реже, чем на еженедельных уроках вокала — вообще-то он второй год готовится поступать в Гнесинку, но не суть. Проёбывается Ли по-крупному, время от времени забивая на свою подготовку к вступительным и отвлекая от усердной учёбы Хвана.
Феликсу нравится проводить время в доме Хёнджина даже больше, чем тёплым весенним вечером в парке. Мама Хвана готовит бомбическую солянку — А в конце, говорит тёть Лариса, обязательно добавь немного сахара, Джинни очень нравится такой вкус и подмигивает Феликсу так, будто знает больше положенного. Так, будто он её сыну взаправду солянку варить собирается. Ли от таких советов обычно хихикает глупо и косится на покрасневшего Хёнджина.
В эти моменты всегда вмешивается батя Хвана, мол Чего ты парня всякой бабской ерунде учишь и начинает задвигать что-то про то, как он в их возрасте на заводе у станка стоял. Ли только кивает, уплетая за обе щёки суп, а Хёнджин облегчённо выдыхает и, наверняка, мысленно благодарит отца за его непрозорливость.
После ужина они вдвоём рубятся в приставку в комнате Хвана. И, стоит только дойти до Теккена, боевой настрой Хёнджина размазывает подчистую словно проехавшимся асфальтоукладчиком — Ли выигрывает каждый раз даже в тех случаях, когда пытается поддаваться.
Да, дома у Хвана определённо здорово. Но есть одно крохотное «но»… такое, знаете, от которого в трусах очень липко становится. Когда за стенкой родаки смотрят вечерний выпуск новостей, попивая чай с сушками, особо не разгуляешься. Взаимная дрочка, конечно, спасает, но хочется большего… гораздо большего!
Пару раз они пробовали заняться сексом в ванной на хате у Джисона. Там на полочке за зеркалом даже лосьон подходящий стоит — Хан или по ошибке его купил (ага, да, ошибочный анальный лубрикант), или что-то от друзей скрывает. Но каждый раз Крису приспичивает то руки помыть, то высморкаться, то тошнит его, блять, с перепоя. Бесит!
Возможно, если бы они признались своим друзьям, что встречаются, то всё было бы проще. Но угадайте кто очкует? Нет, не Феликс. Феликсу вообще фантастически похуй, что об этом подумает его троюродный брат или падкий до женских прелестей Чанбин. А уж про Минхо с Джисоном можно и не париться — Ли давно считает их парочкой, но Хёнджин наотрез отказывается признавать очевидное.
В общем, остаётся только урывать моменты, пока предки Хвана ещё не вернулись с работы, а его пары в универе уже закончились. И бывают эти хэппи-ауэрс не так уж часто, как хотелось бы самому Феликсу.
Поэтому, когда бабушка сообщила, что на первые майские надо бы поехать к сестре на дачу — ту самую, где они с Хваном и познакомились — помочь с посевными работами, Ли вмиг сделался совершенно простывшим, занятым учёбой и вообще Бабуль, давай без меня, мне к вступительным готовиться надо. А в тот момент, когда за бабулей захлопнулась входная дверь, Феликс настрочил в «избранный» чат в тг беспрекословное…
Кому «Точка Джи»:
С 30го по 3е у меня, трусы можешь не брать, щётку дам. И не смей отмазываться учёбой!
В ответ получил лаконичное Ок, скинь адрес и полетел на радостях тратить присланные матерью деньги. Для Хёнджина последнего не жалко. Даже месячного пособия, даже сэкономленных на проезде денег, даже… да вообще ничего!
Феликс знает одно точно: Хван его любит. Он миллион раз и сам пытался это сказать, но Ли отчего-то затыкал его… поцелуями, громким смехом, собственными пальцами у чужих губ, с которых вот-вот готовы сорваться самые важные слова.
Феликсу страшно. Страшно, что сейчас он услышит эти три слова, о которых мечтает каждая ссыкуха-школьница, поверит в них, а потом всё закончится плюс-минус так же, как и с родителями. И он снова останется один, ненужный, брошенный.
Но как бы Ли ни старался заставить его замолчать, Хёнджин умудряется выразить свою любовь и без слов. Вся она в этом робком, полном нежности взгляде из-под угольно-чёрных ресниц, в невесомых касаниях, в трепете тёплого дыхания куда-то в зашеек, в дрожащем, на выдохе Ликси-и, когда Хван сжимается весь, жмурит глаза и кончает в него. Всё это неподдельное, искреннее до звона в ушах и вибрации где-то глубоко в грудине.
Хёнджин дурацкий до абсолюта; все эмоции написаны на его невообразимо красивом лице с идеальным профилем и сучьим прищуром. Феликс любуется им каждую проведённую вместе минуту. Хван до одури хорош собой и совершенно об этом не ведает. От того лишь ценнее его красота, дополняемая детской непосредственностью и некоторой долей бестолковости.
Он так рот забавно круглит, стоит Ли бросить какую-то очередную пошлость. А ещё недвусмысленно ведёт бровями, когда стягивает с Феликса плавки. Каждый раз как в первый. Тот самый, после неудавшейся пьянки у Бан Чана и дешманского трёхзвёздочного коньяка.
А Феликса прёт от хвановой непосредственности, так и тянет его подначить, раззадорить и понаблюдать за реакцией. Как Хёнджин ошалело охает, обнаруживая под широкими бесформенными джинсами кружевные девчачьи трусы — Ли тогда по приколу такие купил да в них и припёрся к Хвану, а тот буквально обомлел весь и долго-долго своими длинными пальцами выводил узоры кружева, сдавившего член. Будто бы издеваясь.
А ещё у Хёнджина совершенно дебильный смех, неподобающий его брутальной внешности. Но Феликса это ничуть не смущает; он лишь звонче смеётся в ответ с очередной хвановой «умной» шутки. Ох уж эти инженеры с их специфическим юмором.
Ещё он так умилительно кончик языка прикусывает, когда залипает в свои автокадовские чертежи. Хван вечно в последний вечер перед сдачей работу готовит; именно что не доделывает — чертит с нуля. И бубнит недовольно что-то под нос, пока Ли, на его кровати развалившись, любуется.
Тоже по-своему залипает.
Хёнджин дома волосы в хвостик на затылке собирает, а по бокам у лица болтаются чёрные вьющиеся прядки — чертовски мило и привлекательно. И колечки его с фенечками разнообразными так и манят потеребить их, пощупать, как под собственными пальцами нагретый чужим теплом металл ощущается.
Когда Хван лениво облизывает свои пухлые губы, у Феликса закручивается узел в низу живота. Когда Хван стреляет глазами украдкой, у Феликса потеют ладони. Когда Хван смотрит в упор, своим пронзительным взглядом, у Феликса отключается рассудок. Остаются только инстинкты — отдаться, принять, стать его…
Когда он первую гласную в его имени нараспев растягивает, нарочито коверкает Фе-е-еликс, у Ли ноги сами по себе разъезжаются. Хёнджин, весь из себя задрот и зубрила, на деле же горячее печки в той бане на даче, которую они летом вместе топили. О его сексуальность не ошпариться — привариться намертво можно! Обуглиться и осыпаться горсткой пепла у его длинных стройных ног.
Ли звереет от одного вида обнажённых щиколоток и икр; Хёнджин, зараза редкостная, этим безбожно пользуется — расхаживает по квартире в тонких домашних шортах. Сидит за компом, закинув ноги на системник, и неторопливо ступнями болтает в такт тихой музыке, льющейся из колонок.
Его батя за дверью громко шаркает домашними тапками по ковру, но Феликсу глубочайше насрать — он уже мысленно у этих самых ног устроился и стягивает остопиздевшие шорты. А Хван, будто бы не замечая голодного взгляда со стороны, продолжает наносить размеры сечения на чертеже какой-то загогулины-детали.
И Феликс внутри распадается на тысячи осколков от этой хвановой напускной сосредоточенности. Сам же знает, что минута-другая и Хёнджин не выдержит первым — повалит поперёк кровати и начнёт зацеловывать обветренные губы. Балбес, но зато свой. Зато лю…
Короче, кажется, Ли готов. Готов сам сказать то, что так долго боялся услышать. Вот только вина пару бутылок прикупит и точно будет готов.
Наверное…
***
Кухня у бабушки тесная, меньше даже, чем в банчановой хрущёвке, и уж точно меньше, чем в их с матерью трёшке на Цветном. На стенах клеёнчатые обои в мелкий цветочек — пережитки совка, многократно перекрашенная дверь местами с вздыбившейся краской и кухонный гарнитур из нулевых — ровесник самого Ли.
Старые деревянные дверцы скрипят, являя миру в лице Фела алюминиевые и чугунные кастрюли. Такие, по которым становится понятно, что пенсия у бабули без всяких там надбавок и повышающих коэффициентов, а от финансовой помощи своей единственной дочки она всю жизнь категорически отказывалась.
Вообще, Феликс хотел приготовить пасту с морепродуктами, но при одном взгляде на погнутый местами дуршлаг от изначальной идеи отказывается. Обжаренные креветки с какими-то моллюсками — пакет заморозки по акции — тоже сойдут.
Ли ни разу не повар. Верх его кулинарного мастерства — глазунья на завтрак и заварная лапша. Картошки ещё пожарить может, но непременно порежется во время чистки, а за толщину очистков получит пиздюлей от бабушки. Но это всё ещё лучше, чем запаренный вместе с пластиковой вилкой дошик в исполнении его школьного друга Сынмина.
К моменту, когда на сковороде с толстенным дном начинают шкварчать креветки из пакета, в дверь раздаётся звонок, требовательный настолько, что закрадываются сомнения — а не забыла ли бабуля ключи. Феликс убавляет газ на плите, накрывает недоготовленное нечто крышкой и топает в коридор.
Хван красивый.
Стоит на пороге с шуршащим мешком из перека<span class="footnote" id="fn_38488651_0"></span>, мнётся и давит из себя еле слышное Привет. В его волосах крохотные капельки моросящего на улице дождя, а в глазах — волнение. Он пожёвывает нижнюю губу и робко проходит, когда Ли распахивает по-хозяйски дверь.
Тонкая ветровка водружается на один из крючков в прихожей. Феликс забирает пакет — вы не поверите, с рафаэлло — и жестом приглашает войти, а сам уже спешит на кухню проверять пригорающих ко дну морских гадов. Бросает через плечо Будь как дома и скрывается за дверным проёмом.
Металлическая лопатка противно шкрябает по чугунному дну, когда со спины Ли обнимают подрагивающие не от холода руки. Ладошки у Хёнджина большие, всегда тёплые и настолько мягкие — родные фактически — что Феликс инстинктивно расслабляет плечи и откидывает голову назад, продолжая неспешно помешивать жалкое подобие пасты.