Бонус (от Феликса) (2/2)

— Я хотел приготовить что-то сносное, но…

Он замолкает и закусывает губу, когда Хван ведёт кончиком носа по его шее, зарываясь в распущенные пряди волос.

— Но?

Шепчет Хёнджин где-то между шестым и седьмым. Целует коротко — мажет губами по покрывшейся мурашками коже — и отстраняется.

— Но я в этом полный профан.

Пораженчески выдыхает Ли и до упора выкручивает ручку. Шкварчание понемногу затихает, и в этой тишине слышно, как тяжело дышит Хван, всё ещё стоящий за его спиной. В каком-то полушаге.

— Это ерунда. Я всё равно хочу попробовать то, что у тебя вышло.

Феликс раскладывает еду по глубоким тарелкам с золотистой каёмочкой, режет наспех огурцы с помидорами. В блюдце на столе уже разложены пластики сыра, на тонких ажурных салфетках — бабушка сама крючком вязала — в ожидании выставлены резные фужеры на высокой ножке.

Ли расставляет тарелки и всучает Хёнджину бутылку вина с расхлябанным штопором. А сам усаживается на соседнюю табуретку и наблюдает, как проворные пальцы Хвана ловко разделываются с этикеткой. Как он умело извлекает пробку с таким забавным хлопком. Как булькает вино, пока Хёнджин наполняет бокалы.

— За тебя, мой юный шеф!

Смеётся Хван и приподнимает фужер. Хрусталь тихонько звякает, и Феликс делает первый глоток. Вкусно. Определённо вкуснее того бледно-розового месева, что лежит на тарелке. Хёнджин отрешённо ковыряет вилкой, выуживая креветки из общей массы. Долго жуёт и даже не кривит лицо при этом. Улыбается.

— Съедобно.

Резюмирует Хван и тихонько посмеивается, когда Ли картинно закатывает глаза, мол Я ж говорил, что не спец.

Первая бутылка вина заканчивается как-то стремительно быстро. И пока Хёнджин возится со второй, Феликс закидывает посуду в раковину, берёт со стола бокалы и блюдце с сыром и после глухого хлопка пробки кивает в сторону двери:

— Пойдём, покажу тебе мою комнату.

Через тонюсенький тюль пробивается тусклый серый свет из окна. В сгущающихся сумерках комнатка кажется совсем крохотной — узкая односпалка у стены, письменный стол возле окна и справа от входа старый трёхстворчатый шкаф, обклеенный разнообразными стикерами, открытками и журнальными вырезками. Вместо люстры одиноко болтающийся под потолком плафон, обвитый словно ветвями плюща разноцветной гирляндой.

— У тебя очень уютно.

Хёнджин усаживается поверх мягкого бордового пледа, пока Ли наполняет бокалы и оставляет на столе бутылку и их единственную закуску в виде буржуйского сыра.

— В старой квартире у меня комната была раза в два больше этой. С белой икеевской кроватью. Тебе бы понравилось.

Феликс протягивает Хвану фужер и мостится рядом, стараясь не расплескать вино. Хёнджин ещё раз осматривает наклейки на шифоньере, постер какого-то азиатского бойзбенда на входной двери и довольно улыбается:

— Мне здесь нравится! Тут много твоего, это так… мило что ли.

И делает большой глоток, смущаясь. Ли достаёт из-под подушки крохотный пульт, щёлкает кнопкой. Гирлянда под потолком загорается и наполняет комнату тёплым жёлтым, приглушённым красным и не в тему к ним зелёными и синими бликами — прогоняет пробивающуюся из окна уличную серость.

От вина и этого странного света становится совсем хорошо. Сидящий рядом Хван оглаживает пальцами угловатую коленку — под хлопком домашних штанов разбегаются волнами мурашки. Феликс лениво лыбится.

— Раньше, до моего переезда, это была бабушкина спальня, но она уступила её мне. А наш сосед Иваныч припёр стол. То ли от его внуков остался, то ли спиздил откуда… он совсем старый! В смысле, стол.

Ли хихикает, попивая вино в паузах между рассказом. По телу разливается тепло и приятная нега — ладонь Хёнджина скользит выше по бедру.

— Когда-нибудь, — шепчет Феликс еле слышно, — Я снова буду жить в большой квартире. В своей.

Хван отнимает руку, забирает фужер из тоненьких пальцев Ли и отставляет оба на пол у изножья кровати. Разворачивает Феликса лицом к себе, цепляясь большим и указательным за подбородок, и заглядывает в глаза.

У Хёнджина одни зрачки; оттесняют тонкую, цвета тёмного шоколада радужку. Ли кажется, что он впервые видит его таким — решительным, собранным, с серьёзным нечитаемым взглядом. Хван облизывает нижнюю — собирается с духом:

— Когда-нибудь, когда я закончу универ и начну сам зарабатывать, у нас будет свой дом. Обещаю!

Внезапно!

Внезапно настолько, что у Феликса внутри единомоментно вспыхивают сотнями разноцветных огней неописуемые чувства: восторг, счастье, желание верить… любовь! Сильная и перекрывающая собою всё прочее. Настолько необъятная, что вот-вот проломит рёбра и вырвется наружу. Он обхватывает щёки Хёнджина ладошками и позволяет себе то, что так долго сдерживал:

— Хван Хёнджин, я люблю тебя. Больше своей дерьмовой жизни люблю.

И целует. Ошалело впивается в губы, глушит ответное И я тебя. Он и без того знает. Не знает — чувствует. Даже этот поцелуй — спешный, скомканный, но такой страстный, руки Хёнджина на его пояснице, сминающие футболку, тяжёлое сбившееся дыхание, мелко подрагивающие ресницы — во всём этом столько хвановой любви, что Феликс задыхается.

Глубоко тянет носом воздух, чувствует, как жжёт трахею, как полыхают огнём лёгкие, но не отстраняется. Зарывается пальцами в непослушные чёрные вихры, тянет, спускает ладони к загривку, ведёт по широким плечам, цепляя ворот рубахи. Хёнджин в его руках плавится, тихо постанывает в поцелуй и пробирается подрагивающими руками под футболку. Кожу от его прикосновений печёт, Ли выгибается и жмётся ближе.

Хван горячий.

Хван его спалит к чёртовой матери, но Феликс больше не боится. Дальше падать уже некуда — он наконец-то сказал, спустя пять грёбанных месяцев.

— Теперь всё по-другому будет?

Ли пытается отдышаться и глядит как-то несмело из-под полуопущенных ресниц. Глаза напротив светятся озорством. Хёнджин оглаживает его щёку костяшками пальцев, заправляет выбившиеся прядки волос за уши и смотрит с такой нескрываемой теплотой и нежностью, что Феликсу в моменте снова становится трудно дышать, а сердце в груди вытворяет какие-то невообразимые кульбиты и грозится рухнуть в правую пятку.

— Такой ты у меня глупенький, честно — Хван по-доброму усмехается, уголки его губ растягиваются в широченную улыбку, — Я знал об этом с самого начала, просто ждал, пока ты сам скажешь.

— Ну, дождался, получается.

Бубнит себе под нос Ли и теребит своими крохотными пальчиками пуговицы на хвановой рубашке. Он ещё много чего хочет сказать. И о том, как ему пиздецки ссыкотно, если Хёнджин наиграется в «это ваше гейство» и бросит его. И о том, что если бы в то лето они не встретились, то Фел бросил бы свои попытки поступать в ВУЗ и, наверняка бы, вместо уроков вокала и музыки посещал бы сейчас кабинет психотерапевта. И о том, что Хван у него первый. И…

— Надо Крису и парням теперь сказать как-то. И предкам. Не хочу больше прятаться.

Если бы они не сидели сейчас на мягкой постели, то звонкий звук вывалившейся челюсти Феликса было б слышно даже соседям снизу. Он поднимает глаза и непонимающе — ошарашенно — пялится на всё ещё улыбающегося Хёнджина. И, видимо, на лице Ли отчётливо проявляется вся степень его охуевания, потому что Хван заходится своим дурацким заразительным смехом. Он продолжает смеяться, утыкаясь макушкой Фелу в живот — бодается. Что-то неразборчивое бормочет сквозь заливистое хихиканье, а Феликса до костей пробирает осознанием…

Не бросит!