Тяни! (1/2)
Вагон метро плавно покачивается. А в груди Хвана надрывно ухает сердце — Феликс клонит голову к его плечу и тихонько посапывает в унисон с размеренным стуком колёс. Какой-то обрыган напротив палит в упор; Хёнджин уже прикидывает в уме, сможет ли его вырубить, или придётся трусливо удирать через все вагоны. Но спасительный голос диктора скрипуче объявляет «Следующая станция «Сокольники». Ли поднимает голову и устало трёт глаза.
Стоит только лязгнуть дверям, как Хван хватает его за рукав парки и тянет к эскалаторам. Сам раз через раз косится по сторонам, оборачивается — платформа ожидаемо пуста. Но Хёнджин выдыхает только, когда они оказываются на улице. У себя на районе он чувствует себя в большей безопасности — тут все гомофобы и потенциальные раздатчики пиздюлей знакомы ему ещё со школы.
Снег всё никак не унимается, так и сыплется с неба, заметая ещё утром расчищенные дорожки и тротуары. Феликс окончательно просыпается и подтягивает к носу любезно повязанный на него шарф. Кутается, пытается скрыть в нём собственную довольную лыбу.
— Выпить хочешь?
Бросает Хёнджин и сбавляет шаг, предвкушая очередную раскатанную полосу льда, припорошенную тоненьким слоем свежего снега. Он всматривается в заспанную моську: Феликсу определённо идёт и его шарф, и снежинки в волосах, и этот дурацкий мигающий свет фонарей. Или же он зимой по-особенному хорош, или же Хван просто-напросто слетает с катушек. Он ещё до конца не уверен.
— Так уже не продают, вроде?
Феликс смешно морщит краснеющий кончик носа, приводя в движение созвездия из россыпи веснушек на лице. Хёнджин подмигивает и берётся под руку.
— Знаю я тут одно местечко…
В подвале соседней девятиэтажки владелец ларька, мужик лет шестидесяти, внешности такой, про которую обычно пишут в объявлениях на ЦИАНе, что квартиру таким не сдадут, сидит за кассой и с кем-то болтает по телефону. Его негромкий голос слышно ещё со входных ступенек. Хёнджин здоровается с самой любезной улыбкой, на какую только способен, и грузный мужчина на неизвестном языке что-то проговаривает в трубку и откладывает телефон. Вызов, кстати, не сбрасывает, наверняка, в надежде побыстрее отделаться от ночных посетителей.
Видимо, улыбается Хван и правда хорошо, потому что дядька на вопрос Есть ли у вас что-то покрепче пива? сканирует пацанов оценивающим взглядом и просит подождать пару минут. Хёнджин видит, как Феликс нервозно перебирает жвачки на стенде у кассы, как теребит рукава и поправляет идеально повязанный шарф. Хван сжимает подрагивающую ладошку и шепчет что-то глупое в ухо до тех пор, пока из подсобки не возвращается продавец с двумя бутылками на выбор: три или пять звёзд?
Карты, само собой, в такое время за бухло никто принимать не станет. Поэтому Хёнджин роется по кошельку, выуживает оттуда косарь и несколько купюр помельче. Мужик снисходительно улыбается, глядя, как молчаливый Феликс подбрасывает на кассу непонятный орбит или дирол, который едва не выводит общую сумму покупки за границу хвановского бюджета. Но домой они в итоге идут с чёрным целлофановым пакетом, в котором прячется бутылочка трёхзвёздочного «Арарата», двухлитровая кола и жвачка на утро.
— Очень по-студенчески, — язвит Ли, когда Хван прикладывает кругляш к домофону, а бутылка звякает о металлическую дверь. Скрипучую, кстати. Хёнджин по-джентельменски пропускает вперёд Феликса, который только сейчас додумывается спросить главное: — А твои предки не будут против, что ты придёшь не один? Да ещё и с выпивкой…
— Они в Таиланде. Думаю, им будет пофиг, — Хван жмёт на кнопку лифта костяшкой пальца, прислушивается к грохоту, доносящемуся откуда-то сверху, — В середине декабря путёвки обычно дешевле, чем на новогодние, поэтому они каждый год сваливают, а к праздникам возвращаются.
Ли хмыкает что-то неразборчивое, пожимает плечами и заходит в обосанный, расписанный маркерами лифт. Судя по свежей краске возле панели с кнопками, какая-то Яна из восемнадцатой — давалка. Феликс снова хмыкает, уже тише, и поскорее тычется носом в шарф, пока Хван перехватывает пакет и нажимает на третий. Вот же ленивая задница — можно было бы и пешком дойти, а не болтаться в этой помойке на шарнирах.
Тёмный коридор квартиры встречает их запахом стирального порошка из ванной и полнейшей тишиной, в которой, по обыкновению, слышно тиканье часов с кухни. Хёнджин по-хозяйски бросает перед Феликсом какие-то старые тапочки, скидывает ботинки и проходит вперёд. Щёлкает на ощупь выключателем; жёлтый свет потолочной лампы режет глаза. Хван помогает своему гостю раздеться, вешает обе куртки на крючки в прихожей и проходит на кухню, оставляя Ли колупаться с этой его ебучей шнуровкой.
В трёшке стандартной планировки, где он живёт вместе с родителями, кухня небольшая: бежевый гарнитур с лакированными дверцами, стол и три стула, двухкамерный холодильник и дурацкие часы с кукушкой. Хван достаёт какие-то стаканы, которые бате подарили коллеги на очередной юбилей, разливает коньяк на два пальца, доверху колы. И ждёт, когда Феликс осмотрится уже, наконец, и плюхнется на ближайшую к двери табуретку.
По уродскому узору обоев расплываются тени — Хёнджин намеренно не включает свет, оставив непогашенной лампочку в коридоре. От фонарей с улицы через тонкий тюль подсвечивается клеёнчатая скатерть на обеденном столе, и Хвану кажется, что этого вполне достаточно. Вроде как, в полумраке не так неловко.
Ключевое там именно вроде.
Весь запал, вызванный тем странным поцелуем, так и остался в квартире Бан Чана, а в его собственной разговор как-то не вяжется. Феликс хорошо, что хоть в телефон не втыкает, но сидит на табурете, подобрав под себя, наверняка, ледяные ступни, и молчит.
В окне такой же панельки напротив мелкими звёздочками мерцают лампочки гирлянды-шторы. Хёнджин делает небольшой глоток из стакана, брякает донышком о столешницу и прикуривает. Надежда на новую порцию алкоголя развеивается, как сизый дым от подожжённой сигареты. Ли отпивает немного и морщится — для него слишком крепко. Для Хвана — в самый раз, чтобы, наконец, собраться с духом и хоть пару слов из себя выдавить. Не говоря уже о поцелуях.
О них сейчас даже думается как-то с трудом. Но хочется.
Нестерпимо хочется.
— Дать тебе футболку и шорты?
Говорит совсем тихо, будто боится спугнуть. Они как раз постиранные висят после той незапланированной дрочки на твою фотку — не договаривает. Но надо же, блять, хоть с чего-то начать. Хёнджин пытается. Честно пытается быть чуть более общительным, но какая-то неловкость сковывает всё тело. Руки не слушаются, и пепел падает прямо на линолеум. Он норовит смахнуть его тапком под стол. Но ноги превращаются в ёбаную размокшую вату. Потому что…
Феликс поднимается медленно и подходит совсем вплотную. Кладёт свои небольшие ладошки на хвановы плечи — тот ощутимо вздрагивает и выпускает тонкую струйку дыма в сторону. Ли наклоняется и шепчет куда-то в макушку:
— К чему это трёхминутное дефиле в твоей футболке? Просто дай мне полотенце и покажи, как включить воду в душе.
Хёнджин теряется. В этом томном, будто бы ленивом шёпоте, в ласковых касаниях, так явственно жгущих кожу даже через плотную ткань толстовки. В запахе — его, блять, запахе — таком сладком, что даже дым от дешманского винстона не может перебить этот аромат, исходящий от стоящего рядом Феликса. А тот лишь перебирает рваные пряди волос, зарывается тонкими пальцами и ждёт. И по его расслабленному дыханию, по тому, как он медленно ведёт по чужой шее самыми кончиками пальцев, Хван понимает — неловко здесь только ему.
***
Ли в полотенце красивый.
Ли со стекающими каплями воды по жилистым рукам и узкой грудине — воистину произведение искусства. Его хоть прям так бери и реально в музей выставляй. Только Хёнджину не хочется. Он не вывезет, слетит с катушек, если хоть кто-то на этого пацана — его пацана — посмотрит. Феликс бесстыдно щеголяет босиком по грязному полу, жадно пьёт из не своего стакана. Будто из хвановского и армянский коньяк ему вкуснее становится. Он ещё как бы в подтверждение облизывается пошло.
До такой степени пошло, что у Хёнджина сдавливает челюсти и во рту образуется ебучая пустыня Сахара. Он отирает вспотевшие ладони о домашнюю майку — времени зря не терял, пока Ли наматывал счётчики воды, плескаясь в душе, — и продолжает пялиться. Голодно и, видать, слишком плотоядно, потому что Феликс в ответ расплывается в победоносной лыбе от уха до уха и негромко хихикает, мол Слюни подотри.
До чего же мудак этот ваш Феликс Ли.
Хван всё же сглатывает вязкую слюну. В глаза смотрит — удивляется мгновенно. Там один чернющий зрачок напротив и ни капельки серого. Линзы эти ему никогда не нравились, так и подмывало настоящее увидеть. Что-то более реальное, чем напомаженная кукольная внешность и искусственные холодные глаза.
Ли без косметики с мокрой, подвивающейся самыми кончиками, чёлкой — шедевр на миллион. И Хёнджин готов поклясться всеми несданными зачётами по инженерной графике, что людей с такими идеальными лицами он ещё ни разу не видел.
— Холодно.
Брякает Феликс, возвращая пустой стакан на кухонный стол. Хван подрывается резвее щеночка золотистого ретривера, услышавшего заветную команду «Гулять», нависает над опешившим от такой внезапности Ли. В глаза глядит и только радуется, что никакая он не собака, иначе б уже давно хвостом вилять начал, спалив себя окончательно. Пока же ещё есть надежда хоть как-то себя сдерживать. Хоть…
Бесполезно, блять!
Всё бесполезно, когда полуголый и такой до печёночных колик красивый Феликс приподнимается на носочки и целует его. Целует прямо как там, на балконе. Так же робко, по-девчачьи прижимается пухлыми губами и ждёт. Ждёт, когда у Хёнджина рубильник перещёлкнет, и он тупить перестанет. Когда перехватит инициативу, проталкиваясь языком в податливый рот. Когда руками-лианами обовьётся вокруг талии, сдавливая до боли в рёбрах бока.
А хитрый Ли, не разрывая поцелуя, пробирается ладошками под футболку. Выше её задирает, оголяя торс, и прижимается голой кожей к коже. Там уже не только рубильник, там все предохранители к хуям поотлетали. Матрицы искрят — система сбойнула и грозится вот-вот полыхнуть к чёртовой бабушке. Потому что Хван, сжигаемый изнутри чем-то сродни лихорадки, уже помогает этому мальчишке раздеть себя.
По плечам и груди тут же расходятся островками мурашки, обсыпают предплечья, бегут выше по шее. Он силится их скрыть от чужого любопытного взора, притягивает к себе Феликса, ведёт крупными ладонями по выпирающим лопаткам, пересчитывает пальцами позвонки. Ли вроде жилистый, но всё же костлявый. И отчего-то Хёнджину до рези в межреберье хочется эти его позвонки пересчитать, выцеловать каждый. Пройтись языком.
Он отрывается нехотя и сплетает пальцы — свои, длинные, с чужими, такими на контрасте маленькими и хрупкими — и утягивает Феликса в сторону спальни.
Полотенце и домашние шорты Хвана остаются где-то на пороге комнаты. Мягкое покрывало с его полуторки отлетает за ненадобностью на пол. Ли заминается, когда Хёнджин откидывает в сторону одеяло и приглашающим жестом хлопает по кровати. Как тогда, на даче у Криса. И, вроде как, в оправдание давит тупое:
— Греть тебя буду.
Ну-ну…
Феликс, сжатый в его объятиях под одеялом, ощущается чем-то таким… Хван путается в мыслях, не находит нужных сравнений. Это слишком ново, слишком волнующе. Сердце так и норовит оставить пробоину в рёбрах, дыхание сбивается — Хёнджину и вовсе не продохнуть, когда тонкие пальцы нежно касаются его сосков, скользят ниже по животу. Хван притягивает к себе, силится вжать в грудину, спрятать под кожей, срастись на живую. Блядский боже! А это ведь только прикосновения!