Тяни! (2/2)
Но Хёнджину мало; хочется каждой клеточкой тела ощущать его. Ли сбивчиво дышит в сгиб шеи, лижет солёную от испарины кожу. Хвана вмазывает — под чужим горячим языком бегут микротоки, покалывают, искрятся. Оставляют за собой мелкие палевные мурашки.
Феликс прикусывает мочку, жжёт кипяточным дыханием ухо. И, кажется, что у Хёнджина даже мозг покрывается этими блядскими мурашками. Когда Ли шепчет кротко и так возбуждающе, посылая импульсы прямо на подкорку:
— Джинни…
Чужой голос раскалённым до красна металлом растекается по черепушке. Хван вгрызается в мягкие губы, жадно вылизывает рот, не даёт отстраниться даже для вздоха. Феликс влажно стонет, так по-блядски, что у Хёнджина стоп-кран срывает к херам!
Он опускается рукой по взмокшей спине, скользит ниже, прихватывая округлую ягодицу. Мнёт, тянет в сторону, впивается пальцами. И чувствует, как намокает его лобок. Ли откровенно течёт, пачкая каплями смазки хванову кожу. И от того Хёнджину будто висок простреливают — как же это охуенно, оказывается.
Хван оглаживает бедро и втискивает руку между их без пяти минут спаявшимися телами. Феликс мокрый и от того ещё более желанный. Хёнджин обхватывает его член ладонью — под пальцами ощущаются проступающие мелкие венки — прижимает к своему и не сдерживает утробного стона. Да ему сейчас ноги к хуям оторвёт от одного такого касания, а Феликс цепляется за плечи, жмётся ближе и едва ли не скулит, покачивая бёдрами.
Ладони у Хвана большие с длинными музыкальными пальцами. Он сжимает у основания два уверенно стоящих члена и аккуратно ведёт вверх — Ли вздрагивает и впивается короткими ногтями в разгорячённую кожу. Хёнджин подушечкой большого давит на чужую головку, размазывает капельки смазки — Феликс дёргается, будто прошиваемый разрядами под двести двадцать. Ладонь ловко скользит вниз. И снова вверх.
И вниз…
Хван надрачивает умело. Феликс захлёбывается жалобными всхлипами — он уже на пределе, как и сам Хёнджин. Где-то внизу живота плещется чистейшее наслаждение, в голове до безумного легко и пусто. Есть только развратные стоны, которые Хван сцеловывает с искусанных пухлых губ, дёргающийся в ладони член, так любовно прижимающийся к его собственному, и лёгкие покачивающиеся движения узких мальчишеских бёдер.
Рука Хёнджина ускоряется, Ли протяжно всхлипывает, мелко дрожит и кончает с этим дурацким Джинни Джинни, так легко слетающим с его губ. Хвана накрывает от звука чужого голоса и такого похабного хлюпания феликсовой спермы между его пальцев. Он делает ещё пару движений, замирает и изливается следом. Сладкая судорога сводит всё тело от кончиков пальцев на ногах до подрагивающих век, под которыми золотистыми вспышками полыхают зарницы.
Феликс обнимает ладошками его щёки. Нежно целует закрытые веки и нос, мажет по скуле, спускается ниже и так невинно прикладывается к губам. Будто это не он только что кончил в чужой кулак. Слишком трогательно и так по-детски оставляет крохотные невесомые касания на коже. Хван отирает руку о простыни и решается открыть глаза.
Взгляд Ли — выстрел на поражение.
Контрольный в голову.
Карие — настоящие, блять — глаза блестят. Во внутренних уголках скапливаются хрусталики-слезинки, а на дне зрачка столько нежности, что в ней можно запросто утопиться. Хёнджин не ранен — убит. Ему больше не выбраться. Хван облизывает пересохшие губы и тихо шепчет:
— Мне пиздец…
Феликс умный мальчик, и с идиотского на человеческий переводит легко, но своё Я в тебя тоже оставляет пока при себе и сползает вниз, зарываясь головой под одеяло.
Разомлевший от недавнего оргазма с фруктовым желе вместо мозгов Хёнджин не успевает сообразить, что происходит. Только слышит копошение чуть ниже перемазанного их смешанной спермой живота и ощущает, как головку накрывает что-то влажное и горячее, приятное до рассыпающейся на изнанке век звёздной пыли. Феликс лижет кончиком языка, будто леденец на палочке, и неумело причмокивает, обхватывая губами. Член в его руке отзывчиво вздрагивает и как по команде встаёт по второму кругу.
В голове пусто-пусто, сил не хватает даже на то, чтобы хоть как-то шевельнуть остатками извилин. Всё, что представляет собой сейчас Хван Хёнджин — растёкшаяся по простыням биомасса, жидкий йогурт из цветной коробочки с торчащим на манер пластиковой ложки членом. И над этим членом так ловко порхает маленький розовый язык Феликса Ли.
Заставляет сделать над собой усилие — погладить одобрительно по волосам, вплести пальцы во влажные спутанные пряди, натянуть у виска и войти чуть глубже, вызывая первый спазм. Хван от этих новых ощущений давится спёртым воздухом. Ли — собственной слюной, но не отстраняется, продолжает уверенно заглатывать. Сам насаживается ртом, пропуская Хёнджина всё глубже и глубже, пока головка не упирается в гортань.
Феликс покачивает головой в сбивчивом ритме. В его рту слишком узко и горячо — Хвана скручивает изнутри, будто пропуская через центрифугу. Это вообще не идёт ни в какое сравнение с тем единственным разом, который был у него прежде. Вся сегодняшняя ночь, как ебучий полёт в космос, а Хёнджин в ней Белка или Стрелка — только и может, что хвостом вилять от охуевания.
Изо рта Ли вырывается сдавленный хрип, когда Хван входит излишне глубоко. Феликс отстраняется и утирает текущую по подбородку слюну. Так по-блядски, если честно, но Хёнджина это зрелище заводит — внизу живота мучительно ноет, отдаёт сладкой истомой в яйца. А Ли, будто бы издеваясь, поднимается поцелуями по его груди. Ловко обводит бусины сосков языком, вылизывает, прикусывает тут же зубами и следом снова лижется.
У Хвана в грудине клокочет, будто заводится четырёхцилиндровый мотор. С этим пацаном не уснуть, однозначно. Он ведь сам напрашивается, седлая хёнджиновы бёдра, потираясь задницей о всё ещё стоящий колом член. Склоняется ниже и мурчит куда-то в ямочку за ухом:
— Я так давно тебя хочу…
Этот хриплый низкий голос способен выжечь Хвана изнутри, оставляя лишь полую оболочку. Когда Феликс открывает рот — для чего бы там он его ни открывал, — Хёнджин заканчивается как человек. Умирает, рассыпается миллиардами осколков, крошится, стирается в порошок и развеивается по ветру. Так было с их первой встречи — этот тембр способен вскипятить кровь в жилах. Толкнуть на преступление, заставить пойти против семьи и Родины, а ещё… против некоторых собственных убеждений.
Хван — балбес и растяпа, он не готовился к подобному. Он, признаться, по этой части вообще бестолковый. Но некоторые представления о природе вещей всё же имеет, а ещё имеет лосьон для тела в прикроватной тумбочке. Так, на всякий случай. Он шумно сглатывает, не сводя глаз с восседающего на нём Феликса — какая же у него тонкая талия, в неё хочется впиваться пальцами, неизменно до синяков — и тянется к верхнему ящику.
Феликс оказывается быстрее, ему сподручнее. Он выуживает из недр ящичка небольшой тюбик, щёлкает колпачком и ведёт вопросительно бровью:
— Растягивать умеешь?
Глаза Хёнджина округляются, выдавая неопытность. Ли выдавливает немного крема на собственные пальцы и заводит руку за спину. Хван чувствует, как между его яйцами и промежностью Фела проскальзывает ладонь, а в следующий момент тот изгибается дугой и прикусывает нижнюю губу. Хёнджин следит за ним неотрывно. Губкой впитывает каждое движение от излома бровей до подрагивающего члена, с которого на живот Хвана капают прозрачные капли смазки.
Хёнджина пробирает жаром, сводит судорогой ватные ноги, когда Ли на нём насаживается на свои же пальцы, тяжело вздыхает и закатывает глаза. Член Хвана забавно дёргается, упирается в чужие яйца. В висках бьётся пульс, а кончики пальцев свербит желанием дотронуться. Он ведёт рукой по бедру, чуть дальше — по ягодице, пробираясь к источнику влажных хлюпающих звуков. И заменяет пальцы Феликса своими, плавно проскальзывая внутрь.
Господи, он такой внутри мягкий, шелковистый и скользкий. Горячий до ожогов и волдырей. И так чувственно откликается на каждое прикосновение. И стонет… стонет, уже совсем не сдерживаясь. Эти порочные всхлипы оседают бензиновой плёнкой на лёгких, когда Феликс наклоняется и смазанно целует его. Отзываются душащей резью под диафрагмой, заставляя желать большего. Желать его!
Хван подгибает пальцы, из груди Ли вырывается не то рык, не то заглушенный рёв. Он извивается, сжимается вокруг и тихо хнычет, когда Хёнджин убирает руку. Для того лишь, чтобы выдавить горошину крема на головку и подставить её ко входу.
— Готов?
Для чего-то осведомляется Хван. Осоловелый взгляд чёрных, как припаркованный у дома и вгнивший колёсами в асфальт хёндай, глаз служит лучшим ответом. Хёнджин несмело толкается, входит медленно, считывая перемены в лице напротив. Взгляд у Феликса затуманенный, практически стеклянный. Он бормочет что-то бессвязное и упирается ладошками в плечи. Мелко дрожит всем телом, закусывает губу до крови, и снова стонет.
Так эротично стонет, что Хван не сдерживается — разводит чужие ягодицы, оставляя на бледной коже следы, которые непременно завтра расцветут лиловыми синяками. Он уже почти полностью, осталось совсем чуть-чуть. Ли расслабляется, постепенно привыкает к размеру и ощущениям. И Хёнджин погружается одним плавным толчком до основания. Замирает… хватает ртом воздух, как малёк, выброшенный прибоем на берег.
Феликс загнанно дышит, открывает свои огромные глаза, полные дурмана и отголосков ночного снегопада, и начинает двигаться.
А Хван теряет ощущение пространства и времени. Всё вокруг стирается — тёмная комната, ебливая кукушка из часов на кухне, смятая простыня, натирающая поясницу. Всё — ничто. Он тонет в голодном взгляде раскосых глаз, вязнет в обуявшем его чувстве полёта, будто спускался по лестнице, пропустил ступеньку и летишь, а под тобой разверзшаяся пропасть.
Всё, что удерживает Хёнджина на поверхности — рваные толчки, узкое жарево чужого нутра, хриплое дыхание и срывающиеся с пухлых губ развратные стоны. Феликс сжимает его, наклоняется, притираясь к грудине. Шумно выдыхает в ухо ласковое Джинни. Хвана откровенно разматывает в щепки, когда по его поджатому животу проезжается липкая головка. Он прихватывает Ли за задницу и вбивается глубже, окончательно теряя над собой контроль.
Светлые пряди щекочут щёки, пока Ли позволяет прижимать себя покрепче. Пока позволяет брать себя вот так — выходить почти полностью, оставляя внутри лишь головку, и входить со звонким шлепком. Пока он хнычет Хёнджину в ухо и сжимает его настолько плотно, что у Хвана, кажется, вот-вот отнимутся ноги от удовольствия.
Потому что Феликс Ли, кончающий на его члене, вбивающийся тугой горячей струёй спермы меж их телами, лепечущий в ухо бессвязно и мокро — не просто удовольствие.
Истинный кайф.
Хван толкается сквозь чужой оргазм, ему хватает всего пары поступательных, чтобы кончить, не выходя. И выхватить из всего, что проносится в голове, только одно:
— Я тебя…
Феликс, бессильно обмякший на нём после оргазма и хрупкий, как фарфоровые статуэтки, что стоят у мамы на полках в зале, в последний момент прикладывает пальцы к обкусанным губам Хвана и, лениво улыбнувшись, просит Повтори мне это завтра. А Хёнджин готов повторить и завтра, и послезавтра, и каждый последующий день.
Если, конечно, останется жив после двенадцати пропущенных от Криса и его гневного «Где, блять, мой брат?»